Смутное время

Волнуется Углич: Димитрий убит!
На княжеском самом подворье…
И шапки – долой, и глаза из орбит,
на лицах испуганных – горе.
Запёкшийся кровью невинной кинжал
был важной уликой вначале.
Нетронутый тлением отрок лежал:
в соборе три дня отпевали.

Царевича предали чинно земле,
но Дух не имеет покоя,
взметается вихрем в дыму и золе,
слоняется в тёмных покоях.
Печальные детские очи его
иконные – с ликов смотрели,
смотрели из окон ночных... Ничего.
Околицей воют метели.
Заглянет – те чувствуют странную грусть,
иные – внезапную ярость.
Лежит на душе нераскаянной груз
греха. Занимались пожары.
При жизни беспомощный отрок, дитя,
отныне – безудержный, шалый
и мстительный, в батюшку. Лоб очертя,
кружился страной одичалой.
Уже не беспомощный! Он повзрослел,
соборы наполнит собою,
палаты и площади. Только хотел
взять, что причитается, с бою!

Он каждому, будь то расстрига-чернец,
холоп или даже разбойник,
порфиру царя обещал и венец.
И сердце скакало незлое.
Все были согласны – казак и мужик,
всем впору священное имя!
Скудельный сосуд занимал через миг,
командовал скоро другими.
На троне хотели его водворить.
Он сам устанавливал сроки,
хоромы и башни он видел вдали
и спины в поклонах глубоких.
В руке его – сабля искусных работ.
Играют цветные каменья.
Ликует и шапки бросает народ,
а кто-то встаёт на колени.
Столицу возьмёт и врага посечёт,
погибнет в сражении, или
ему воздадут величайший почёт:
спустя  столько лет не забыли!

Народ-богоносец Димитрия зрит
в любом, сквозь обличье любое,
холуй глубоко и надёжно сидит
и вертит пустой головою.
Сюда опускается облако тьмы,
такое же, как в Вифлееме.
Кликуша и юрод смущают умы
за разумом. Смутное время.
Хозяйничал голод, подмёл закрома,
не будет опять урожая.
Окраиной жадная бродит чума
и походя жатву снимает.
Голодная мечется чернь и кипит,
идея владеет умами:
"Убийца забыл страх Господень и стыд,
а что будет  с ним и что с нами?
Один Годунов не искупит грехи.
Беда за бедой у порога,
не видно конца испытаний лихих.
Прогневали Господа Бога!"

Вливался мятежный и мстительный Дух
в того, иногда и в другого.
Собою порой заполнял даже двух –
что было весьма бестолково.
Но первым ему повстречался чернец
невзрачный. Один среди тысяч.
Григорий себя узнаёт наконец
и пробует разницу вычесть.
Постылую рясу сменил на кафтан,
на саблю булатную – чётки.
Фантазия юноши бьёт как фонтан.
Он был для поляков находкой.
Его принимает блистательный дом
красавицы шляхетской – Мнишек.
Политик-понтифик вмешался… Фантом
владеет умами людишек.
Царевичем Дмитрием Гришка смотрел,
взывал к правоте и возмездью,
Марины, Москвы и Кремля вожделел,
гарцуя, как шляхтичи, ездил.

Пришпорил коня беспокойного он.
И копья за ним, и пищали.
Московский старинный приблизился трон,
Бориса полки уступали.
Случалось, они присягали сполна
и шли под чужие знамёна.
Царю-стременному некстати война:
тяжёлые слышатся стоны
и жалкие детские крики ему.
И сводами давят палаты.
Борис духоту ненавидел и тьму,
а днём он искал виноватых.
Хватил его тою порою удар –
в глазах у него потемнело…
Испорченной крови напился комар.
Душа между тем отлетела.
Без боя открылись ворота Кремля
по чьей-то лукавой указке,
и русская клонится в пояс земля,
почтительно воли ждёт царской.
Лился колокольный окрест перезвон.
Чадила о чём-то лампада.
Лжедмитрий на царство помазался. Он
ловил восхищённые взгляды.

Вершины достиг. Закатил пир горой,
полячка одесную села,
весьма утомлённая этой игрой.
Икры отвратительной съела.
Она европейские моды везла.
Страна показалась ей дикой –
руками чужое берёт со стола.
Недолго от смеха до крика.
Распущенной шляхте супруг потакал.
За нею волочатся шпоры,
а спеси и гонору – до потолка
и выше, почти без опоры.

Но зорко народ подмечал за царём:
ему что ни день, то забавы!
Поклонов святыням не клал, и потом
он слева крестился направо…
На шёпот: не ходит к заутрене в храм.
Не ведает тайны причастья.
Отрепьев… Расстрига… Отступник и хам.
Ещё: самозванец у власти!
Он щёки и горло скоблит догола.
За ним закрываются двери,
ему полномочия в руки дала
недаром латинская ересь!

Ворочался Дух убиенного в нём,
угрюмо молчал или злился,
и с каждым сердился всё более днём.
Григорий Отрепьев забылся.
Мятеж разгорелся со многих концов,
на Кремль перекинулся сразу.
Бросают со стен в переполненный ров
следы иноземной заразы.
Полячку искали – но платья нашли,
и только. Им этого мало.
Погромом по спальням прошлись бунтари.
Марина служанкой сбежала.
Лжедмитрию хуже: в лицо узнают,
ему-то не скрыться обманом!
Москва смотрит снизу на праведный суд,
и столп зашатался Иванов…
Вороны кружили над честным крестом
и воздух рвали то и дело.
Расправу нельзя отложить на потом.
Лежит бездыханное тело.
Надели личину. Глумились. Сожгли,
зловонный запомнили запах,
и сплюнула пушка золу и угли,
откуда явился – на запад.
               
Наружу Дух вырвался. Пляшет огнём,
клубами чудит дымовыми.
"Присягу сложили и вновь присягнём
тому, кто носил это имя!" –
сказали служивые. Тушинский вор
Лжедмитрием стал торопливо.
Марина супруга узнала… Фарфор
висков голубеет красиво.
Скрепили они династический брак.
Россия затянет воронкой,
и дёгтем измажет, и спустит собак.
Дворянка носила Ворёнка.
Убили второго... Бежала на Дон.
Бояре кремлёвскими лбами
столкнулись. Державный послышался звон.
Лжедмитрии лезут грибами.

Успеет везде. Дух умчался туда,
где буйства и вольницы больше.
Его самозванцы не знают стыда,
однако, с оглядкой на Польшу.
Лжедмитрий-Сидорка – наследник царя.
Услышали псковского вора.
Востоком по краю проходит заря,
ведут ни к чему разговоры.
Охальник затеял с Хованским мятеж.
На князя напрасно Сидорка
надеялся: выдал. Хоть вешай, хоть режь.
Везут самозванца на порку.
Мельчали Лжедмитрии вдаль от Москвы,
не верили в миссию сами.
Никто не сберёг удалой головы:
все сгинули в грязи и сраме.
Себя в воплощениях Дух исчерпал,
тлетворным ложится туманом.
Костьми долы, веси и стогна устлал
и тихо вернулся к началу начал.

Помазался первый Романов.

14. 08. 2008