Диатриба

Спрятаться. Отвернуться. Дверь затворив – молчать.
Вглубь тишины воткнувшись. Шторы задернув. Свет
выключив и заснувши – мира не избежать!

– Эй доходяга – бодрствуй! – сразу окликнет сон.
– Ты... совершенству низость! – скажет забытый сонет.
– Свежестью не укрою! – стонет белье. Виссон,

комкая одеяло: – Сны твои – это явь!
Вспышка на небосклоне: – Тайны для света нет! –
иглами мечет искры, стены собой объяв.

– Юноша из подворотни, бывшей республики У. ,
ставшей теперь свободной – кем ты накормлен, одет?
Разве не благословлен ты, глядя в чужую страну?

Чем ты ответишь? Нет ли? – сговор гардинных лап.
Шторы ревут: – Не скрыться! Беглый отступник планет!
Белого света пленник! И человечества – раб!

– Рукописей старинных пал несъедобный плод,
стукнувшийся об Землю. Семя – шершавый след.
Кодексы, гуманизмы выросли, свили плот

на искачавшихся мыслях гор, а теперь – плато!
Дьявольщина Эпикура в пестрой мозаике лет.
Тыл для волков во шкуре овечьей – мамонна. Зато

светел Сатурн в эмпирии, если всмотреться за
грани земной атмосферы в больном представленьи све-
та. Эпитафии-морзе строчит в эфире гроза

с текстом постыдным и с пользой в сумме равной нулю
над эскулапом негодным, знающим плохо предмет
лекарского искусства. – мебель ликует. Сплю.

– Если и есть частица, – комнатный антураж
ахнул. – вселенской вины, то ты за нее и ответ! –
взбалмошный, сумасбродный, бешенный ор. Кураж.

Утро. Восход перченый днем одухотворен.
Я – «Вид Толедо» Эль Греко. В горле ночной памфлет:
миром не знаем, не видим – мыслью моей сотворен,

и сопричастностью «ныне» с «после» нагроможден.
MMIX