В один из таких периодов

Когда я встречаю женщину, разделяющую мои взгляды на бессознательное, я становлюсь невменяем.

«Смотри, – говорю я ей, – человек произошёл от обезьяны. Так?».

Она смотрит на меня и вроде бы соглашается. При этом глаза её наполняются какой-то невыразимой маслянистой влагой.

 «Человека отличает от животных три способности, – говорю я ей, – умение использовать огонь – это раз, способность к речи – это два и постоянная способность самки к половому контакту – это три».

Про «три» я говорю не всем и не всегда – это зависит от обстановки.

Никакой практической пользы для животного эти три способности не имеют – все животные как-то обходятся.

Человек же сумел на базе этих трёх отличий создать цивилизацию.

Ритуальное кормление самцом самки, например, есть у всех животных – так самка проверяет способность самца кормить детёныша, но никакой цивилизации ритуальное кормление не создаёт.

«У нас это называется поцелуй, – говорю я ей, – он достался нам в наследство от пращуров».

Видели бы вы её глаза. Но дело не в этом.

Человек не смог бы овладеть этими тремя способностями, если бы не испытывал к ним или от них сильных эмоций.

Мы можем часами смотреть на огонь, и только те из нас, кто получал удовольствие от хранения огня, дожили до Интернета. В том смысле, что донесли свои гены.

Всепогодное и всесезонное спаривание породило привязанность самца к самке и обеспечило нам счастливое и долгое детство для обучения всевозможным навыкам.

Лекцию нельзя затягивать, но и комкать нельзя. (Это я не вам.)

Но как быть с речью? Ответ прост. Мы должны испытывать удовольствие от речи. Речь должна нас впечатлять. Мы должны получать наслаждение не только от огня и спаривания, но и от речи. Иначе мы никогда не усвоим её, не породим новые формы речи и новые сущности.

На самом деле мы не порождаем сущности, мы их извлекаем из бессознательного или неосознанного и осознаём при помощи новых речевых моделей.

«Велика эволюционная роль поэзии», – говорю я ей, заканчивая лекцию чтением первого пришедшего мне на ум стихотворения о любви.

Честно говоря, Есенин лучше всего. Что-нибудь из «Персидских мотивов».
Хорошо, но долго, идёт «Баллада о прокуренном вагоне» Кочеткова – можно ограничиться финалом: «С любимыми не расставайтесь» трижды – которая спасла меня в студенчестве от голодной смерти.

Подобные речи резко выделяют меня из популяции, в самке включается генетическая программа «продолжения вида с элитным самцом».

Она спрашивает: «Это всё ты написал»?

И тут всё зависит от её вторичных признаков.

Если они оказываются ниже моих представлений о допустимой деградации интеллекта женщины, то я говорю: «Нет». И начинаю прощаться. Прощание может занять до одного года.

Если эти проклятые вторичные признаки, соответственно выше,.. то мне кажется, что она притворяется дурочкой, а это очень мило. Мне кажется, что она настолько глубоко знает русскую поэзию, что просто проверяет меня. Она представляется мне живой ходячей энциклопедией по дарвинизму. Прощание в таком случае затягивается и наслаивается на новые встречи.

И я даже могу сам начать сочинять стихи.

В один из таких периодов вы и застали меня на этом сайте.