Содружество

С о д р у ж е с т в о

Однажды я увидел - возле рынка,
Холодным серым непогожим днем
Стоял калека  в стоптанных ботинках,
Пустой рукав подвязан был ремнем.

С небес то моросило, то снежило
(Погоду ту собачьею зовут),
А он в пальто, потертом до прожилок,
Стоял с рукой, протянутою в люд.

Воскресный день, а значит – нерабочий,
Народ по рынку челноком снует.
Вокруг кооператоры хлопочут -
У них сегодня дел невпроворот.

Мелькают и дубленки, и индейки,
От цен в момент худеют кошельки,
А нищий терпеливо ждет копейки,
Не отводя протянутой руки.

Ну, наконец-то меди набросали
В подсиненную холодом ладонь.
Быстрей туда, где только что достали,
Кусочки мяса, что лизал огонь!

- Мне два кусочка… И кусочек хлеба,-
Раздался тихий голос  старика.
И, обернувшись, два его соседа
Уставились на горе-едока.

Шашлычник взбеленился: - Ах ты, вшивый!
Вали отсюда, здесь не подают!
Железною рукою взял за шиворот
И вышиб прочь – под холода струю.

По тротуару пуговицы-метки,
Упал старик под вывеской-доской.
Блестят слезинки – медные монетки,
Оброненные немощной рукой.

Мелькают равнодушьем маски-лица,
Вдруг женский визг – свиньей из-под ножа:
- Пьянота! И куда глядит милиция?
… Заплакал он, от холода дрожа.

Заплакал не от боли, не от страха…
А там, под незастегнутым пальто,
Светились две медали « За Отвагу»,
Которые не разглядел никто.
Никто на стон души не отозвался,
А снег все падал…Холодно…И вдруг
Старик наш заключенным оказался
В кольце из теплых дружественных рук.

- Вставай, отец! – услышал он над ухом.
Поднялся и, стирая слез следы,
- Спасибо!- прошептал парнишке глухо,
Под гомон расходившейся толпы.

У парня алый орден, будто рана,
Был влит под курткой синего сукна.
- Так ты, сынок?.. – Да, батя, из Афгана!
Глаза – в глаза. И боли глубина.

- Постой, отец, ты погоди немного!-
И двери бара хлопнули вослед.
… Слетели вниз снежинки-недотроги,
Обиду засыпая на земле.

Спустя немного вышел тот шашлычник:
- Прости меня, дедуля, я ж не знал.
Входи, не бойся, там твой пограничник!
( А сам прикрыл синеющий фингал).

Вошел в тепло, присел за столик, рядом,
Вдыхая мяса сочный аромат,
А парень, обменявшись с кем-то взглядом,
Уже открыл потертый дипломат.

- Садись, отец! Солдат поймет солдата.
« НЗ» нальем, для встречи что берег.
Да ладно, не обидятся ребята,
Не зло в стаканах – память, видит Бог!

… И две судьбы сплелись в воспоминаньях
Кабульских и Воронежских дорог,
Но годы между ними – расстоянье,
И время – зыбкой памяти порог.

Как долго… Но почти не стерло время
Обличий тех мальчишек фронтовых,
Которые войны тянули жребий
И пали, чтобы только жили вы.

А эти парни, что в Афганистане
От «духов» очищали города,
Не ведали, совсем тогда не знали,
Что многим не вернуться. Никогда!

… Вы тех и этих в памяти храните,
Они завоевали вам покой.
И в двадцать лет их имена в граните
Свинцовой отпечатаны строкой!




Т ы   в с п о м н и!

Припомни друг мой, корешок,
Высотку ту – как боль, как шок!
Где были к Богу ближе, чем святые.
Мы всемером на дот пошли.
Упали пятеро в пыли –
Они убиты. Мы с тобой – живые.

Мы поименно тех ребят
Запомним не из-за наград,
И не за три «сопли» на спецпогоне.
Да что там орден, если друг
С которым хлеб пускал на «круг»,
Убит на том проклятом полигоне!

… Глушили водку про запас
И молча слушали приказ;
- Угробить дот во что бы то ни стало!
… Уже двенадцать сел сожгли
И пол- Афгана мы прошли,
Но этого кому-то будет мало!

А этот, в доте, все стрелял
И снова взвод бойцов терял,
И смерть парням повестки разносила.
Наш взводный голос надрывал,
Потом упал. Потом не встал…
Видать, к себе старуха пригласила!

Тогда мы молча, всемером,
Рванули к доту напролом,
Презрев тех сволочей, что в нас стреляли.
И пятерых не стало вдруг –
Они поставили «на круг»
Пять жизней. И, конечно, проиграли!

Нам с корифаном повезло,
Мы взяли дот, чертям назло,
И от гранат заткнулся этот, в доте.
Он, может быть, давно б сбежал,
Да злой металл его держал –
Цепями был прикован к пулемету.

Над пацаном рыдала мать
И все под ствол хотела встать,
Пытаясь заслонить его собою.
И мы нарушили приказ.
У жизни тоже свой баланс:
Их двое. Но и нас осталось двое.

А за холмом кишлак стоял,
И взвод вовсю уже стрелял,
Мстя за ребят, попавших в лапы к черту.
Не суеверен был никто,
А может, клал сейчас на то,
Что был кишлак тринадцатым по счету!

… Я на гражданке уж давно,
Но часто, как в немом кино,
Те кадры мою память прорывали.
И твой вопрос – как в глотке шлак;
- Пацан стрелял за свой кишлак…
За что же мы в Афгане воевали?