Ж. С

Прощай, статистики печальной
немая цифра. Ты исчез.
Твой ропот, глас безумный, тайный
почуял августовский лес
и листья вздрогнули, по кронам
прошло дыхание конца
в теченье смысла. Тихим стоном
дни проводили мертвеца.

Метанья кончились, в остатке – 
пустая сцена, треск софит.
Куда бежал ты без оглядки
смешных иллюзий неофит?
Тупик никак не обозначен
на карте лет твоих простых.
Тебе иной был срок назначен…

На волосах, уж сплошь седых,
играет ветер. Тени метят
себя тебе в проводники
и, западая, солнце слепит
стекло. Качание руки,
не выражающее боле,
помимо физики простой,
уж ничего.

Давая воле
тропу для бега, мы порой
неразличимы в устремленье
догнать свой вечный горизонт
и, одновременно, в движенье
уже не видим чёрный зонт
печали, скрытной и далёкой
от истечения минут
в куске обыденной и строгой
промозглой жизни, где уют,
подобно всем вещам потешным,
степенно блекнет в мраке лет
под гнётом мысли, столь же грешным,
как узколобие побед
над материалом, что стремится
в шальные руки и к глазам,
в которых глупостью искрится
всё та же форма, тот же гам
большой толпы… Но, вдруг, очнувшись,
перебирая яркий хлам,
ты, правду тусклую, нагнувшись,
подносишь к слепнущим глазам.
Становится невыносимо
и непонятно – как тут быть?
Но, всё ж, так глупо и так мнимо
без доказательств уходить!

Однако ты невозвратимо
махнул рукой. И вот сейчас
ей машет ветер горделиво,
пока сей мир тревожит нас
всем тем, чем он тебя тревожил.
Но мы оттаяли давно
и не стремимся вон из кожи,
назло вещам, упасть на дно.


Ты, уходя, оставил речи.
Все им внимали, но теперь
остывший чай, озябши плечи
и в ночь распахнутая дверь –
всего лишь символы. Растаяв
в осеннем воздухе, слова,
и не отняв, и не прибавив,
с тобой уходят навсегда.