серость

Во мне серая мебель, серые стены,
серые подоконники, стекла льют серебро.
Музыка сливается из серых нот,
играет в пепельные метели.
(Клетки внутри все побелели).
Постельное белье в серый цветок
на белом хлопковом полотне.
Серый, обычный, нейтральный -
на нем ярче отзвук металла, суток,
желтого солнца, припадков -
минутных проблесков рассудка.
Взять бы белые простыни:
завесить пространство комнат.
Баллончик серой краски по периметру
с площадями распылить,
и слиться в тоне.

«Выход»: и на улице в коричневых брюках
выдыхаю серый пар в зиму,
встречая в грязи
покрытые плесенью автомобили.
Я взрываюсь красными искрами,
Улетаю вдаль, вглубь сознания
к инородным точкам, не внушающим
надежд, связанные отчаянием.

Я ношусь между сотней слов и чувств -
чужих червяков глупости.

Разрывая чужие отклики,
обрывая и смеясь гулко,
мне рассказывают истории о жизнях
фразами, спутанными в клубки туго
(без порядка с системами
в именах, датах ); грубо
режут мнения
 о прошлом с громом
рвения.
Ор под началом остервенения
доводит меня до дрожи –
кажется, будто дрожжи
взращивают
бессмысленность речи.

В ответ: жую овощи в побоях,
думаю  о жизни оконных стекол:
трещина диагональная
дарована камнем прошлогодней эпохи.

Перелистываю непрочитанную страницу -
этакий протест чтению современной прозы.
кидаю в сумку помятую книгу -
чтобы явно не холить нервозы
от новых интерпретаций
старых замусоленных истин
и новых диких сочетаний
слов в цитаты, почитаемых лицами -
"интеллигентной" лопатой
роющей себе (и миру) яму,
бьющей по башке апломбом
текста  книжки из жанра
туалетной драмы.
Что же
Хоть тела у них - чистые:
сейчас важно
чтоб плоть сверкала,
чтоб рот - без микробьих излишков,
в трусах - волос ни грамма.
В общем, в дороге книжек
наших времен не таскаю.

Бегу встречать желтый автобус,
(через пять минут подойдет следующий),
сто восемьдесят первый, редкий,
но везет к следующему шагу:
желанию попасть в нужный поезд
друга, как смерть,  старого,
петербургского метрополитена,
с мраморной гладью стенами,
венками стиля ампир;
с редкими вагонами,
где каждый пассажир -
под стать старикам
и карликам,
с глубокими морщинами
и мыслей возами тяжкими,
точнее - тучами, оравами, реками.
Видимы через сотни миль дорог,
обдуваемых пустыми ветрами,
данные книг, газет
в  мудрых и старых глазах
журналистов советских лет.

В четвертый вагон
(он длиннее любого языка у трепни).
Сиденья забиты
молодыми людьми.
Я закрываю глаза, не вижу сидений,
все жуют дирол - я предпочитаю бездействия.
Коровьи повадки как всегда в моде,
Это присуще ленивой породе.
И мне.
Хоть я сегодня на бюллетне.

Выхожу, все же,
тишина дороже.

И вдоль, по проспектам, за небеленые стенки,
хватаясь руками,
смотря на свет
испещренными опилками глазами.

А я сер, сер как вша.
Серая метель внутри шурша,
Создает высокий покров.
Спокойствие дается
лишь отсутствием слов.