Но течёт не вино - опилки

В этом городе очень серо, это вовсе не от весны.
Сюда каждый приедет смелым, но погибнет от кривизны.
Говорили, учили в детстве - город горд, он не любит лиц.
Что он в людях находит средство возвышения единиц.
Приезжают сюда наивно и надеются устоять.
Этот город давно равнина, головы не поднять на пядь.
Генератор электросилы подключает к тебе насос
и качает пока не стылый, и целует тебя взасос.
Рукодельные наши судьбы тут в змеиный свились клубок.
Под шипение их уснуть бы да к теплу повернуть бы бок.

В этом городе слишком быстро в наших венах бежит бензин.
Мы таскаем с собой канистры. Вышибаем за клином клин.
Мы рождаем своих младенцев, когда сами уже сдаём.
Когда души, как полотенца застираем и отдаём.

Этот город больная язва? Или - кладезь, кормушка птиц.
Как бы не был он нами назван его слабости нет границ.
Его раны - есть наши жизни. Мы - увечия и рубцы.
Мы - природные катаклизмы и бактерии от вакцин.
Неисправные термостаты. Мы - рефлексы пережевать.
Мы - хронические стигматы. Патология воевать.



На квартиру в обычном доме, как-то утром приходит гость.
Он выводит тебя из дрёмы, из-за двери рассыпав горсть
неприятно шипящих звуков из залапанного звонка.
Он не будет с тобой сюсюкать. Не посмотрит, что так тонка
твоя высохшая реальность, где заброшенные мечты
доедая свою фатальность развонялись на полверсты.
Это он - городской оратор, обещавший тебе фурор.
Он пришёл и взимает плату за внесённый тобой урон.

Твоя жизнь не имеет кладки, она сложена из лавин.
В каждой книге одни закладки после первой-второй главы.
У тебя не раскрыта тема. До тебя не доходит ток.
Отошла, заржавела клема. И раздастся лишь тихий чпок
от тебя словно от бутылки, когда высвободят Мерло.
Но течёт не вино - опилки. Всё засохло и умерло.