Богач и нищий

    Мы без отцов, что у дороги -
    Деревья юные без крон.
    На нас со стен смотрели строги
    Они, ушедшие на фронт.

    Мне кажется, мы были старше
    Тех, опалённых детских лет,
    И безотцовщину познавших,
    И трудный материнский хлеб.

    Тогда месили хлеб с мякиной.
    Всегда немножечко сырой
    Он был упругим, как резина,
    И звали мы его мандрой.

    Однажды, я уж в школу бегал,
    И вдруг увидел через дверь,
    Как мама мне горбушку хлеба
    Украдкой сунула в портфель.

    Шагал я в школу, как ступает
    Богатый баснословно шах.
    Я представлял себе, как тает
    Горбушка прямо на зубах.

    Мне так в неё хотелось вгрызться,
    Горбушку по дороге съесть,
    Но где же тут остановиться
    И как-то непристойно здесь.

    Урок казался длинным, тошным.
    Живот предательски урчал,
    И то и дело, как нарочно,
    Пупок мне по спине стучал.

    Вот наконец на перемене
    Мы вышли подышать во двор.
    Я со своей горбушкой в жмене
    Облокотился на забор.

    Из-под земли, из-под забора,
    Не знаю, мальчик лет шести
    Возник передо мной и взора
    Не может с хлеба отвести.

    Его лицо не знало мыла,
    Одёжка рваная - воды,
    А рот его - свинячье рыло,
    Давно не чувствовал еды.

    Я тоже был ещё ребёнком,
    Но не забуду этот взгляд -
    Глаза голодного волчонка
    Холодным пламенем горят.

    Он попросил - пульни мандрички,
    Сглотнув слюну, почти взахлеб.
    Хотелось сдуть его, как птичку...
    Но руки разломили хлеб!

    Я думал, пожую подольше,
    Но крошки мигом проглотил.
    А в тот кусок, что был побольше,
    Зубами впился крокодил.

    А на уроке, глядя в небо,
    Не понимал я, хоть убей,
    Как мог Христос одним лишь хлебом
    Ораву накормить людей?

    Вдруг мысль пришла, как с неба манна -
    Я знаю! Он кормил любя!
    Ведь так же поступала мама,
    Нам отрывая от себя.

    До сей поры мне с чайной чашкой
    И торт в сравненье не идет -
    Горбушечку ржаной черняшки
    Жена на блюдечко кладет.