Зовущий

С серого неба сыпалось не пойми что. То ли дождь с примесью снега. То ли наоборот - снег с примесью дождя. Не столь холодно, сколь промозгло. Лишь когда поддувал ветерок, и его порывы злющими ледяными языками забирались под плащ, становилось неуютно. Дорога раскисла вдрызг, и бедному ведьмаку оставалось только возблагодарить судьбу за то, что не приходится тащиться пешком. Недавно справленные сапоги с такой задачей, разумеется, справились бы - ясская кожа и не такую слякоть выдерживает, оставляя носки сухими. Но месить грязь, которой с первого же шага на подошвах окажется по полпуда, радости мало. Грач в отличие от седока чувствовал себя превосходно. Его густая шерсть грифельно-вороного отлива, волосок к волоску, совершенно не промокает. Капли и подтаивающие снежинки скатываются с нее как с утиного пера. Первый, совсем еще некудышний снежок горячил скакуна. Он с удовольствием резвился, фыркал и боком-боком шлепал по раскисшей дороге. А когда с громким чмоканием выдергивал ноги из сметанообразной глины, грязь расплескивалась даже на обочину. На самом деле эта своенравная и пройдошливая скотина, когда надо, способна передвигаться совершенно бесшумно. При этом нет никакой разницы, что лежит под ее длинными лапами с мягкой подошвой – городская брусчатка, хвоя лесной тропы, песок или, вот как сейчас, пустынный тракт, изъеденный и размытый груднем-первоснежником.
С моих волос влага скатывалась не так хорошо, как с короткой гривы Грача. И вовсе не на дорогу, а прямиком за воротник. Без толку транжириться, выколдовывая каплебойку над собственной головой, было глупо, и я просто натянул капюшон плаща. Стало куда уютнее и даже почему-то теплее. Зато обзор заметно сузился, и, чтобы оглядеться, уже приходилось крутить головой. Ну, да и леший с ним! В такую-то непогоду какая серьезная нечисть на тракт вылезет? Ни прохожих, ни проезжих, сырь да холод. Нечего ей делать на дороге. Вот, разве что мокорь. Но эти существа глупые и почти безобидные. Так, иной раз из озорства выползут из трясины или придорожной канавы на тропку, ухватят зазевавшуюся девку за кончик подола и давай жевать-слюнявить. Подол, то есть. И всей беды-то, что юбку потом отстирать невозможно, да девка перепугается. Ну и ладно, от простого испуга у молодки не убудет, вон - обычных мышей они тоже до визга боятся, и ничего, здоровье особо не портится. Да что там нечисть! Тати-подорожники - и те не дураки в ненастье черной удачи алкать, мало на что надеясь. Впрочем, тати для кого прочего, может быть, и хлопоты, но не для ведьмака. Не магу моего уровня их опасаться: меч, скакун и, если надо, заклинания помогут.
Ни я ничего не чувствую, ни Грач. Вернее наоборот: ни этот поганец, ни я. Уж он-то выходцев из «того края» намного раньше меня унюхивать умудряется. В этом отношении кенн очень схож со своими прародителями-лошадьми. Те, как и кошки с собаками, прекрасно нежить определяют. Уж куда лучше людей, да и лучше меня тоже. Пуст тракт - ни жити, ни нежити. Убегает дорога в мутную от снега-дождя даль. Горизонта и вовсе нет – хмарь по всей долине, сливается небо с землей. И со всех восьми сторон не только никого живого, но и дерева или куста не видно. Это даже хорошо, так как мне отдых и восстановление сил требуется. А то, возникни сейчас надобность какому-нибудь оборотню или мулю голову сносить - ох, здорово пришлось бы попотеть. Причем, совершенно бесплатно. То есть, даром. Заказа нет, пойди потом, докажи, что именно сия тварь от трех селян крови отхлебнула, а не какая другая. Народ нынче прижимистый стал, лишнего гроша в чужой карман не опустит, пока не подопрет беда под самый воротник. Уж и в поле на работы ходить боязно да опасно, и на ночь дверь в избу ухватом подпирают, и соседа по утру не досчитались, только кровавый след вдоль забора. А как платить за избавление от напасти надо – все на авось, дескать, само утрясется. И сколько раз честным трудом заработанное приходилось чуть ни с боем отвоевывать. Это до дела старосты или еще кто вместо них, когда деваться уж некуда, золотые горы сулить готовы. Что поделаешь, если от мехена или пищалицы проходу в селище не стало? Как тут не нанять очень вовремя подвернувшегося ведьмака? Однако после того, как дело сделано, находится куча причин, по которым «обчество» остается работой недовольным. То ведьмак имел неосторожность одновременно с головой альпа смахнуть мечом и конюшенную подпорку, а новая крыша немалых денег, видите ли, стоит. То, пока гонял голодного мацира, аж три десятины ячменя потоптал-потравил, а зерну на грядущей ярмарке цена аж... И такое воображение, порой, обнаруживают, что только диву даешься! И все от жадности, свойственной, между прочим, не только людям. Не в той же мере, конечно, но пороку сему подвержены и старшие расы. Что троллей возьми, что гномов, что эльфийское племя...
Седло ладное, рысь у скакуна ровная, почему не отдохнуть пока от трудов? Дадим мыслям свободный полет. Последнее дело провернуто было быстро и мастеровито, за что меня в Монсе осыпали дождем из целого десятка золотых. Правда, и сил оно повысосало порядочно. Уж два-три дня на восстановление отдай и не греши. Хорошо бы криницу заброшенную найти. Если из нее месяц-другой никто не черпал – и за день все, что потрачено, вернется. Да где ж в долине такую выищешь?
Укокошил я того сабза, что на городской мельнице сначала муку портил, а потом и мельничихиным курям головы поотъел. До детей малых он добраться не успел, хотя если по науке – как раз их очередь назревала. Но мельник - человек в этих делах куда опытнее своих соседей. Мигом понял, в чем дело, выискал меня, нанял и не поскупился. На этот раз даже меча обнажать не пришлось. Сдохла волосатая нечисть прямо на жернове от простого, но очень сильного заклинания. Если уж придерживаться сущей правды, то не сдохла, а истлела от огненного пасса, оставив после себя на камне кучку зловонной золы. И хорошо, кстати, что мельников старший сын со мной в ночь бдеть увязался, как я ни отнекивался. Иначе заказчику в качестве доказательства сделанной работы и представить было б нечего. Перестарался я тогда. Поворожил бы не так старательно - сил бы сберег. Да еще смог потом чего-нибудь из сабзовых потрохов старухе Лорне на зелья впарить. Лишняя серебряшка никогда не помешает. Но чего уж теперь жалеть. Зато с отчетом все как нельзя лучше получилось. Юноша расписал ночную охоту так, что у соседок рты пооткрывались. Дескать, держал он злодея нечистого, пока господин ведьмак заговоры погубительные плел, да знаками таинственными пальцевал. Так прямо за глотку и держал до самого утра. Аж вспотел весь и покусан был зело с головы до пят.
Синяков и царапин на нем, и вправду, к утру оказалось предостаточно. Когда ничего не подозревающий сабз вполз в слуховое окно, парень с перепугу оступился и грохнулся с подклети на тот самый жернов, по пути пересчитав приводные колеса все до единого. Вслед за ним прямо в мои объятья спрыгнул и сам пакостник, который уже рассчитывал на обильный поздний ужин. Но вместо трапезы получил встречу с охотящимся ведьмаком. Деньги были честно и сполна уплачены, поэтому я от комментариев воздержался и лишь многозначительно кивал головой в особо красочных местах описания геройской битвы. В общем, соседские девки и бабы были в восторге и обалдении, а парень вполне мог еще пару недель походить гоголем. Зато Грач, существо менее тактичное, на протяжении всего рассказа ржал так, что только полный дурак не расслышал бы в этих звуках натуральную издевку. Заткнулась бесстыжая скотина лишь когда обнаружила, что одна из соседок несет на рынок лоток с рыбными пирогами. Сраженная леденящей душу историей, та разинула рот и опрометчиво поставила лоток наземь. Грач, не теряясь, моментально умял его содержимое и лицемерно отошел на противоположную сторону улицы. Якобы, пощипать свешивающихся над забором гроздей рябины, которую на самом деле терпеть не мог. Я показал ему из-за спины кулак, но на это кенн лишь презрительно фыркнул и повернулся лоснящимся задом.
Грач был тем самым необычным животным, которых равнинные гномы с давних времен разводят в долине Семи Стрел, что сразу за Жаворонковыми Горами. С кем, как и в какой последовательности они скрещивают лошадей – неизвестно, но, в конце концов, получается существо, внешне сходное с конем, но с мягкими неутомимыми волчьими лапами и острыми клыками от того же серого разбойника. Я имею ввиду, разумеется, форму, а не величину. Размеры лап и зубов – как раз коню и подстать. Кенн – быстроногое животное, способное без передыху покрывать с седоком огромные расстояния, не нуждается в подковах и совершенно безразличен к тому, по чему бежать. Он легко несется-стелется как по острой щебенке Урочища Шести Осиновых Колов, так и по снежному насту, в котором обычный конь немедленно провалился бы по самое брюхо. Особым и очень полезным отличием от лошадей является то, что спина кенна во время бега под всадником не ерзает и остается совершенно ровной. Даже никогда не ездящие верхом гномы после дневного перехода - и те задниц бы не натерли, что с новичками случается сплошь и рядом. Стоят такие лошадки, разумеется, очень дорого. Скажем прямо, вольному магу – вовсе не по карману.
Повторить подвиг гномьего коневодства не пытался только ленивый. Оно и понятно: разгадай такую тайну – и на барыши еще твои правнуки смогут пошиковать. Гномы на этот счет по понятным причинам молчали как полупрозрачные рыбы из подземных озер. Некоторые недалекие оптимисты даже пытались использовать пытки спиртным, благо, обстановка любого кабака для такого дела подходит как нельзя лучше и в обычных условиях прекрасно развязывает языки. Но в данном случае усилия и затраты были напрасными, поскольку самый захудалый гном способен шутя перепить целое подразделение городского караула. Если, разумеется, в это подразделение не входят тролли. Приложили немало стараний и известные маги из нашего арнийского Лекториума. Мастера, между прочим, в этом деле не из последних. Сколько капель посторонней крови течет в жилах самого, что ни на есть, потомственного короля? Или, что куда важнее, в жилах кандидатки в королевы? Каждому ясно, что ответам на такие вопросы надлежит быть исчерпывающими, посему генеологи наши сильно в этом деле поднаторели. Однако тут и у них вышел сплошной пшик. Ни заклинания, ни опыты с кровью и мочой кеннов, ни изыскания в древних манускриптах не помогли. То есть, в результате трудов в особых конюшнях соответствующей кафедры кое-что, конечно же, рождалось. Но, во-первых, это кое-что каждый раз получалось не пойми чем, и уж точно не напоминало кенна даже отдаленно. А во-вторых, последняя пара опытов закончилась появлением на свет таких монстров, что любой оборотень или мехен был бы обязан от зависти удавиться. Конюшенная обслуга мгновенно разбежалась, а магистры с большим трудом и только общими усилиями укокошили злобных уродов, попутно разнеся в клочки конюшню и фуражный амбар. Чем почти полностью истощили собственные магические ресурсы. Восстановление этих самых ресурсов на знаменитых озерных курортах, в свою очередь, так подкосило казну, что велено было подобные фокусы прекратить до «особого соизволения». Иерарх даже выразился в том смысле, что дешевле приручить стадо вурдалаков и заменить ими охотничьи своры, буде придет ему такая блажь – разводить чудовищ для собственного удовольствия.
А Грач достался мне совершенно случайно, и это обстоятельство вполне можно рассматривать как одну из разновидностей чудес. Тогда, еще молодой, неоперившийся и безлошадный выпускник, я отправился на арнийский рынок, чтобы спустить щедрые подъемные, выдаваемые в Лекториуме вместе с дипломом. Экзамены были уже сданы на отлично, свободного времени - хоть отбавляй. День случился солнечным, настроение - замечательным (в первую очередь, оттого что в ближайшее время я был избавлен от необходимости жестокой зубрежки). В общем, в прекрасном расположении духа, даже чуть-чуть пританцовывая, я шагал вдоль улицы и с удовольствием предвкушал, как потрачусь на приличный меч и прочие атрибуты, необходимые в жизни мага на вольных хлебах. Приглядел уж в гномьих рядах кое-что весьма приличное, а как же! И давно бы приобрел, если со средствами туговато не было. Но до покупки клинка в тот день дело так и не дошло.
Рынок встретил меня тожественным многоголосым ором. Особенно старались перекричать друг друга продавцы во фруктовом ряду, которые едва не передрались за великую честь продать мне хоть что-нибудь. Сезон был в самом разгаре, поэтому товар присутствовал на прилавках в количестве, явно превышающем возможности покупателей. Грушу я все-таки приобрел, но только не в рядах, а у совсем молоденькой девушки с грустными незабудковыми глазами, скромно и молча стоявшей немного в сторонке. У ее ног примостилась небольшая корзинка с великолепными плодами, из которых я и выбрал самый достойный. И пока выковыривал из кармана мелкую монетку, почувствовал волну зависти, жарко лизнувшую мне бок со стороны прилавков. Судя по всему, я был единственным, кто нынче выдержал натиск горластых торговцев и дошел до девушки с корзинкой. Так что, торговать бы ей и торговать до вечера с сомнительным успехом. Хорошее настроение иной раз делает людей безрассудными. Я присел над корзинкой так, чтобы закрыть ее содержимое от лишних глаз, погладил ладонью лежавшие в ней груши и сплел несложное заклинание. Плоды моментально исчезли, а на дне корзинки сверкнула золотая монетка, незаметно перекочевавшая туда из моего кошелька. Девушка охнула.
- Да ведь…
- Зато денежка настоящая, - заявил я, выпрямился и, откусив от свой груши, подмигнул, - Удачи тебе, красавица.
С этими словами я ушел, провожаемый удивленным взглядом огромных, всосавших небо глаз. Девушка еще не знала, что, как только она переложит золотой в кошелек, корзинка медленно, но верно начнет вновь наполняться спелыми желтыми плодами. Склад-то был совсем незамысловатым, груши на самом деле никуда не исчезали, а лишь стали невидимыми на некоторое время. Зато у девушки будет возможность продать свой товар еще раз. Ах, какие глаза, да за один только взгляд не жаль монетки!
Поедая спелую вкуснятину, я повернул налево, чтобы протолкаться к гномьим прилавкам с оружием, но что-то заставило меня остановиться и посмотреть в другую сторону. По-соседству, в рядах со скотом царило непривычное оживление, даже издали сильно попахивающее вовсе не здоровым торговым азартом, а чем-то мрачным и очень нехорошим. Отсюда понять, что к чему, было решительно невозможно, и я, немилосердно наступая на чьи-то ноги, продрался к самому загону. На скупо припорошенной соломой земле хрипло вздыхало, и, прощаясь с жизнью, слабо пошевеливало лапами несчастное существо. В нем я сразу узнал молодого кенна удивительно красивой черной масти. Как он оказался у простого конеторговца - тайна, которая за маловажностью так до сих пор и осталась неразгаданной. То, что коник болен сапом, с первого же взгляда было ясно любому, кто хоть чуточку в этом разбирается. Вокруг суетились работники во главе с хозяином загона, подступая с кенну с нескольких сторон. Участь скакуна была предрешена, и единственное, что обсуждалось – так это способ его скорейшего умерщвления. Задача эта виделась довольно затруднительной, поскольку на руках у палачей имелись только небольшие кривые лезвия для оскопления жеребцов. А близко знакомится с зубами кенна, даже умирающего, не хотелось никому. Открытым оставался и вопрос, кто потом потащит сапной труп крючьями через весь город, чтобы сжечь, иначе зараза непременно перекинется на остальной товар. Животное было жаль до слез. Я прикрыл глаза, медленно проговорил соответствующее заклинание и с великим удивлением почувствовал, что дела его плохи, но еще поправимы. Аура вокруг головы скакуна была пока что ровной, без изъянов и обычных в таких случаях мелких черных точек, похожих на рой мух, которым не терпится попировать на мертвечине. Не долго думая, я перемахнул через загородку. Подступавшие с кенну моментально перестали орать, застыли на месте и с интересом на меня уставились, сразу признав выпускника Лекториума.
- О! Как вовремя, - протянул обрадованный конеторговец с толстым пузом, украшенным грязным кожаным фартуком, - Не подсобите ль, уважаемый?
- Извести кого надо, что ль? Кого-то из этих? - я посмотрел на его подручных так, что они разом побледнели и отступили на шаг.
- Да нет. Лошадка вот околевает, надо б ее прибить, да спалить. Умения своего не примените ль? Я б не поскупился.… А то волоком через весь город…
От предчувствия удачи у меня даже зачесалось в носу. Я наклонился над животным и еще раз внимательно осмотрел его ауру, тающую на глазах. Надо было поспешать, время работало совсем не в пользу несчастного.
- Ну что ж, если ты мне отдашь его прямо сейчас, - заявил я обладателю грязного фартука, - То возьму на себя большую часть хлопот.
- Э, нет! – запротестовал тот, - Коль пройдет слух, что я оставил в живых сапняка, мне в город путь заказан.
- Ха! Да уж полрынка об том осведомлено, - я кивнул на зевак, оседлавших загородку и толпившихся за ней, - Или продай. Тогда он сдохнет уже, будучи моим, а с тебя взятки гладки. Но в алчности своей советую быть сдержанным.
Ведь вот, молодой самонадеянный дурак! Нешто было трудно сообразить, что торговец готов был кенна мне просто подарить? И подарил бы, куда ему деваться? Любой другой на моем месте мог повернуться и уйти, оставив его наедине со всеми настоящими хлопотами и грядущими неприятностями. Но тут лошадник погрузил пятерню в мохнатую бороду и энергично почесал подбородок. Хитрые глаза блеснули, и он заорал на подручных.
- Ну, чего ножи выпятили, бездельники? Другой работы нету? – он повернулся ко мне, - Вы ведь грамотный, уважаемый? Вот и пишите. Дескать, покупаете у меня этого великолепного скакуна за…
Владелец сапного кенна сунул руку под фартук, покопался, как мне показалось, прямо в ширинке, извлек оттуда небольшой кусок чистого пергамента и назвал сумму. Сукин сын! Конечно, он отдавал животное по почти символической цене, но эта смешная цифра совершенно точно соответствовала количеству монет, оставшихся у меня в кошельке! Как я потом благодарил себя за то, что кичился свежайшим дипломом и счел ниже собственного достоинства торговаться с каким-то продавцом лошадей! Под ладонью привычно пшикнуло и противно запахло паленым содержимым крысиного кишечника. Я отнял руку, на пергаменте осталась купчая запись, заполненная по всем правилам, печатными буквами и даже с завитушками. Торговец ловко смахнул деньги и расписку в кошель. С заметным облегчением он дал мне несколько дельных советов по убиению животины и отошел подальше понаблюдать, как мне удастся выкручиваться дальше. Ну-ну. Закрепляющего текст заклинания из вредности я не допроизнес, поэтому представляю себе его сволочную рожу, когда он перед закрытием рынка представит расписку мытарю. Между прочим, там окажется изображение руки с пальцами, сложенными в неприличную фигуру. И вряд ли мытарь будет от этого в восторге: во въездной подорожной кенн черной масти должен был фигурировать обязательно.
Я присел рядом с несчастным животным и положил ладонь ему на хрип. Сейчас проделывать все то же самое я бы, наверное, не взялся. Деяния ведьмака на вольных хлебах предусматривают по большей части как раз не излечение, а умерщвление всяк разных тварей. Так что лекарские навыки, несомненно, подрастерялись, но в тот день я еще хорошо помнил то, чему обучался несколько лет. В общем, были применены соответствующие случаю заклинания и руковозложения. Результат нужно было получить как можно скорее и успеть смыться. Пока никто не успел опомниться, вызвать стражу и учинить скандал из-за пребывания в городе сапной скотины. Что, кстати, оказалось бы совершенно справедливым. Махнув рукой на осторожность, я самонадеянно сомкнул одновременно в один короткий наговор все необходимые действа и знаки. Все, что только знал. Риск не выдержать напряжения был очень велик. Однако обошлось, но пока я лечил коняку, одним только потом потерял несколько фунтов собственного веса, а на подошвах сапог выступила обильная изморозь. В общем, с рынка мы оба ушли на собственных ногах, напрочь испортив настроение пораженному до глубины души конеторговцу. Правда, при этом опирались друг на друга и покачивались от слабости. Сейчас даже плохо помню, кто, собственно, на ком висел.
Конюх Лекториума чуть не съехал с ума от изумления. Вообразите себе человека и скакуна редчайшей породы, плетущихся едва ли ни в обнимку. Оба мокрые от пота, оба шатаются, глаза у обоих навыкате, как у бешеных тараканов. Я – без ожидаемой перевязи с мечом, а кенн – и вовсе, почитай, голый, то есть даже без уздечки. За неимением хоть чего-то из сбруи я волок его за ухо. А, может, и не волок, а висел на нем…. Еще хорошо, что я всю дорогу из последних сил старался изгнать из кенна сапные признаки, плюнув на его общее самочувствие – потом отойдет. Не хватало только приволочь заразного больного в конюшню. Тут воплей не оберешься, а старый Мизгирь меня бы просто убил. Но он ничего не заметил. Или сделал вид, что не заметил, а только подхватил поперек туловища и оттащил на охапку свежей соломы, где я тут же провалился в тяжкий сон смертельно уставшего человека. И не видел, как он тщательно обтер, поводил на дрожащих ногах и напоил мое новоприобретенное сокровище какими-то только ему известными отварами. Потом выяснилось, что той же участи, в полубреду, удостоился и я. В смысле отваров. Обтирать и вываживать меня старый конюх не стал, правда, поворчал, что, дескать, не мешало бы.
Поутру, вытряхивая солому из волос, я искренне понадеялся, что в очевидном прибытке сил виновато вовсе не мизгирево пойло, а собственное молодое тело. Каждому известно, что настоящие, действительно хорошие лекарства сладкими не бывают, но не до такой же степени! Во всяком случае, во рту имелся устойчивый вкус кошачьей мочи. Но, в целом я чувствовал себя сносно, чего нельзя было сказать о кенне. Это паршивец имел на удивление бодрый и здоровый вид. Он с аппетитом хрупал в торбе с овсом и хитро косил на меня лиловым глазом, еще вчера мутным и неподвижным как у снулого пескаря. При этом кенн навалил столько яблок, сколько больное животное не смогло бы произвести даже под страхом смерти. Умываться из поилки не хотелось, выбегать для этого во двор – тоже было лень. Я потер лицо руками, и после соответствующего заклинания оно посвежело, а кончик носа чуть-чуть заиндевел. Зато отвары Мизгиря оказались необычайно стойкими к действию магии, поскольку их последствия изо рта улетучиваться и не подумали. Верхний взор исправно заработал, и я тщательно осмотрел скакуна от ушей до кончика хвоста. Аура вокруг моего имущества, уписывающего овес, была совершено гладкой и равномерной толщины. Убрав не нужный более верхогляд, я протянул руку и погладил кенна по холке. Грива оказалась короткой, мягкой и очень гладкой. Это вам не обычные лошадиные космы. Если вдруг понесет, то и вцепиться будет не во что – моментально пальцы соскользнут. Кенн фыркнул в торбу, но не злобно. И есть не перестал, а только переступил мягкими лапами, умудряясь не вляпаться в собственные же следы.
- Хорош кеннок, - послышалось сзади. Мизгирь стоял и почесывал спину о дверной косяк, - Молоденький, справный. Где ты такого раздобыл?
- На рынке купил.
Конюх расценил это как шутку, хмыкнул и ощерил щербатую пасть.
- И почем нынче они у нас на базаре идут? Я имею ввиду за дюжину.
- Ты когда зубы себе справишь? Хочешь, отращу, мне это недолго…
- Не, - Мизгирь помотал головой, - Если я заявлюсь домой с новыми зубами, то старуха мне их обратно вышибет. Подумает, что молодку себе завел.
По лицу конюха было ясно, что ему не терпится узнать все поподробнее. Я не стал ничего скрывать. Тот только поморгал, дескать, надо ж, чего только в жизни не бывает.
- Не иначе, лошадник его у кого-то попер… Их же и не отличить порой – лошадников и конокрадов.
- Вряд ли.
Мизгирь отклеился от косяка, косолапо подошел к стойлу и снял с кенновой морды опорожненную торбу. Тот благодарно фыркнул и к моему великому удивлению совершенно по-собачьи облизнулся длинным сизоватым языком.
- Вряд ли. Уворовать, - конюх бесстрашно залез пальцами в зубастую пасть, - Можно только совсем маленького жеребенка, да и то, предварительно убив матку. Ты можешь такое себе представить? А этот - уже почти взрослый. Пойдет только за тем, за кем сам захочет.… Вот я тебе!
Закрыв ладонью ноздри кенна, он вынудил того разжать зубы и выпустить руку.
- Кусается, негодник! Как назовешь-то?
Мне показалось, что негодник хихикнул и хитро мне подмигнул. Я тоже залез в стойло и обошел вокруг животного. Кенн не выказал никого протеста против моего присутствия и даже не вознамерился лягнуть, когда я оказался возле его крупа.
- Пусть будет Грачом.
- Ну что ж, Грач – так Грач. Очень даже подходит, - пожал плечами Мизгирь, - Вот теперь я ясно вижу, что он твой. Признал тебя. Поздравляю.
Кенн кличку свою быстро запомнил, но не сказать, что был от нее в восторге. И в дальнейшем с куда большей охотой отзывался на призывный свист.

…Погода не менялась. Не улучшалась и не портилась. Впрочем, портиться было дальше некуда, разве только вот прямо сейчас завьюжит и ударит мороз. Дорога мало-помалу выползла из равнины и стала чуть посуше. Сначала по обочинам появились кустики, потом и чахлые деревца. И, наконец, я въехал в настоящий лес. С густыми кустами облетевшего орешника по обочине и мрачной еловой чащобой. Грач вдруг замотал головой, стрекотнул ушами, повел задом и замер в позе хорошо натасканного пса-загонщика. Знакомо. Я «принюхался». Так и есть – нечисть. Средненькая. Справа. Без подлости. Рука независимо от головы потянула меч из перевязи.
- А ну, вылезай! – мой голос на промозглом воздухе прозвучал хрипло и глухо, - Вылезай, кому говорю?
Из-за орешника, как и следовало ожидать, никто не вылез, но в ответ раздалось.
- Двигай сюда, Ханта! Да не хватайся за меч-то, двигай сюда, тут не так капает.
Я коленями уговорил Грача завернуть за ореховый куст, но ладони с рукоятки не снял. Под пологом густой разлапистой ели, действительно, в почти сухом месте сидел настоящий леший. Как и положено, был он дремуч и космат, в полинялой войлочной шляпе на одно ухо. Нос картошкой, красный, словно у пропойцы, глаза блеклые, водянистые. Зипунок дран, с торчащими из прорех клочьями ваты. Из-под подола зипунка выглядывали заячьи лапы. В мосластых руках - непонятно как сохранившийся до первого снега мухомор. Я соскочил с коня, присел рядом, стараясь устроиться так, чтобы еловые лапы прикрывали от непогоды и меня.
- В Сопел путь держишь? – леший с недоверием осматривал пожухлый гриб, явно сомневаясь в его съедобности.
- Откуда знаешь? – я насторожился. Из Монса я выехал всего два дня назад и не заметил, чтобы кто-то быстроногий меня обогнал по дороге. Нежить хмыкнула.
- Есть доносчики, есть. Мыши, к примеру. Сам же давеча на постоялом дворе говорил горшечнику, что в Сопел поедешь. А в кабаке есть мыши. И в поле есть мыши, и в лесу мыши есть…
Надо же, никогда не задумывался, что не вовремя оброненное слово может быть подхваченным не только людьми. Мышами, например…
- Не всеми, - успокоил меня леший, словно мысли прочитал, - Не всеми мышами, а только специально на такое дело заточенными. А как же, я ведь тут смотрящим поставлен. Обо всем ведать обязан. Чтоб везде порядок царил…
Он, наконец, решился и откусил от гриба. Пожевал, с хлюпаньем потянул носом и одобрительно крякнул.
- Ничего, нормально. Хочешь?
И протянул мне мухомор. Я покачал головой. Вот только гнилой поганки мне и недоставало! Зато Грач принял предложение закусить на свой счет, решил, что отказываться от дармовых угощений – грех, нагнул морду и молниеносно щелкнул зубами. В руках лешего остался только попачканный землей кончик грибной ножки.
- Ну, что за жисть такая! – взвыл бородач, едва ни заплакав, - Ведь специально придерживал от насморка. Не был бы этот прожор твоим – в землю по самую гриву вбил бы! Ты посмотри, что деется!
С этими словами он так шумно высморкался в сторону, что кенн испуганно отпятился на несколько шагов. Лесной дедок по всем признакам действительно был серьезно простужен. Я протянул руку и ухватил лешего двумя пальцами за нос.
- А ну, чихни, дедушка. Сильно чихни.
Нет, нежить – она нежить и есть. Понимает все слишком буквально. Пациент зажмурил оловянные глаза, набрал воздуху и чихнул. Очень замечательно чихнул. Так чихнул, что мои пальцы со звонким щелчком слетели с простуженного носа, а рука при этом чуть не оторвалась. Зато нос местного смотрящего принял более благостную окраску и перестал течь.
- Вот спасибо, ведьмак! Отдарю, не беспокойся. Ежели назад той же дорогой двинешь – только свистни, велю кикиморам туес клюквы приготовить. Они у меня тут прилежные, сам школил. Или, может, бруснику предпочитаешь? А то - из дичинки чего? Девочки расстараются…
Я помотал онемевшей рукой, вытер пальцы об его зипун и заказал брусники. Хорошая ягода. Не портится, особенно по холодному времени, и переноску хорошо выдерживает. Можно было бы и не просить ничего, но леший обидится. Да и не надо ему знать, что заклинание против насморка простое как тележное колесо и никаких особенных усилий не требует. Пусть думает, что я на его нос половину сил истратил. Кроме того, может, и не придется той же дорогой ехать, кто знает, куда меня из Сопела судьба понесет?
- Я ить чего тебе объявился, ведьмак, - предводитель лесной нежити осмотрел себя, и заметил заячьи лапы, - Тьфу, пропасть, совсем старым становлюсь!
Он присел пониже и прикрыл лапы полами драного зипунка. Я чуть не фыркнул. Старикашка сидел низко на корточках, с покрасневшим лицом и выпученными глазами. Так и хотелось подать ему лопух для укромных надобностей. Однако пахнуло холодком, леший привстал и с удовлетворением осмотрел свои, теперь уже нормальные ноги, только маленькие, ему самому подстать, одетые в синие поношенные порты и новенькие лапоточки.
- Ага, так оно поприличнее, - заявил он и по привычке попытался шмыгнуть носом. Нос не шмыгал, - Так вот, я ить чего тебе показался, ведьмак? Нечисть у нас тут завелась какая-то совсем нехорошая. Словить-выследить не могу. Специально вот тебя вышел перехватить.
Я навострил уши. Что-то новенькое! Собственно, труды мои и заключаются в том, чтоб от всяких черных порождений избавлять либо людей, либо - реже - представителей прочих высших рас. Но чтоб сама нежить меня нанимала! Ох, странный признак. И не упомню, случалось ли вообще такое когда-нибудь. Леший продолжал бубнить.
-… за ценой, разумеется, не постоим…
Я встряхнул головой и засмеялся.
- Где столько брусники-то возьмешь?
- Да какая брусника, - зашелся от возмущения лесовик, - Какая тут брусника?! Ты меня что, не слушаешь? Каменьями самоцветными или золотом звонким платить будем. Что я, не знаю твою цену, Ханта? Так вдвое, втрое заплатим.
Вот еще одна незадача: леший нахально называл меня по имени, а сам не представлялся. Нежити его пошиба я не очень боялся – ей со мною сладить кишка тонка. Но то, что твой собеседник знает, как тебя называть, а ты нет – положение не приятное. Имя – оно не просто звук в воздухе. Это часть твоей сути, и мало ли кто захочет над ним по-недоброму поворковать? Бывает, и забудешь про такую встречу, а аукнуться она бедой и через годы может. И, как всегда, в самый неподходящий момент.
- Тебя как кличут-то, - я сдвинул брови, - Только не врать! Вранье, сам знаешь, я вмиг распознаю, но тогда разговора не будет. То есть будет разговор, но другой совсем.
И моя рука красноречиво погладила влажную рукоятку меча над правым плечом. Леший немного присел, но сразу видно, до икоты не испугался.
- Броб мне имя. Прости, ведьмак, не представился, - проговорил он, - Ну, это для тебя Броб, а для остальных-прочих господин Броб. Или, накрайняк – уважаемый Броб.
- Ну, вот и познакомились. Очень приятно. Так в чем беда-то?
Леший почесал в бороде, сначала уважительно покосился на меч, потом с осуждением на кенна, переваривающего краденый мухомор. И начал рассказывать.
- Домовые доложили, что еще с серженя-жатвича такое началось. Малых детей, тех, что вот-вот заговорят, звать стало.
- Звать, говоришь?
- Ага, звать. То ничо-ничо, а то вдруг как заплачет дитё, заревет в три ручья, и все ручками в лес показывает, просится. Будто зовет кто. По-первости мамка ему сухарик аль краюшку даст пожамкать – успокаивается. А дальше – ничего не помогает. Трое уж уползли из хат вечерней порой. Двоих на дороге пропойцы местные выловили. Из корчмы плелись – заметили. А один малец так и пропал, пока мать корову доила.
Случается, что на свет появляются близнецы, но не обычные, у одной мамы, а, так сказать, двойняшки в душе. И совершенно необязательно, чтобы оба были людьми. Второй может уродиться и зайцем, и ежом, и змей, и молодым осиновым побегом. Вот и зовут друг друга. А у детей душа мягкая, прозрачная, и черстветь начинает только после первых осознанно произнесенных ими слов. Позже ребенок близнячьего зова уже не слышит. В народе это называется «дитё водит». Ну, да не в названии дело. Сталкиваюсь с таким в первый раз, но хорошо помню, что проходили по анимологии [Анимология – душеведение. Прим.ред.]. Стоп-стоп! Как там, в учебнике было? «…редкость необыкновенная…». А тут трое, да еще одновременно?
- А не твои ли зайцы-ежики шалят?
- Нет, - Броб мрачно покачал головой, - я б непременно знал и укорот дал. Потому негоже это. Больше того, тех трех домовых, паскудников мохнорылых, давеча повторно вызывал. Спрос учинил, не они ль пакостят. Молчат, но морды в сторону не воротят и зенки не прячут. Может, в чем еще набедокурили, в крынку с молоком нассать – это с них станется, но в этом деле все чисто. Не их рук дело – точно. Ухо даю на отсек. Да уйди ты!
Леший оттолкнул морду кенна, решившего проверить на предмет съестного карманы драного зипунка. Тому надоело хрупать редкими оставшимися на ветвях орехами.
- Далеко отсюда зов-то?
- Да в Пёсищах.
- Так большое же село! А что к местному магу не обратился?
В большом селе обязательно и церковка есть, должен быть и оседлый маг. К любому делу всегда полезно с двух сторон подступить. Вот, очень часто в провинции так и поступают маг и духовник. Это в городах, где соборы да кафедры, да к властям поближе, эти две гильдии как кошка с собакой живут, влиятельность делят. А на отшибах – не до того. Только-только бы с делами управиться.
Леший задумчиво поковырял в носу, выудил длинную зеленую соплю и с интересом ее осмотрел. Видимо, остался довольным, вытер палец о зипунок. Грач тут же потерял к его карманам всякий интерес.
- Ходил. Сам ходил, чуть ни с поклоном. Да без толку - выпер меня Букарь. Еще старые счеты…
Букарь? А что, помню этого мага. Близко не знакомы, но пару раз встречались. Из сильных, мог бы и в Магистры выбиться, но всю жизнь «на земле» провел. Умный, умелый и крепкий старик. Он с одинаковой ловкостью и коров от выменной огневицы и упырей от голов избавлял. Поговаривают, в молодости красив был как эльф и, соответственно, ходок отменный. Сначала мотался по градам и весям, зарабатывал мечом трудный ведьмячий хлеб. Позже про его хождения вестей стало меньше. Неужели тут теперь осел? Что ж, обычное дело для таких, как мы. Пока ноги носят, глаз острый, рука верная, да пока мозги все заклинания помнят без запинки – в хождениях жизнь проходит, а на старости – и осесть где-то не грех.
- А сам он что-нибудь делал?
- Не то слово! Всю округу чуть не носом перерыл. Волхвовал на шести зорях, даже дикую рожь с ногтя метал. Только, видать, все попусту…
- А селяне что?
Леший с удивлением на меня посмотрел.
- Мне что, прям в дом впереться и вопросы спрашивать?
Я понял, что сморозил глупость и пожал плечами. И все-таки непонятно, в чем тут интерес самого Броба? А непонятное всегда грозит нехорошим. Тем более, если непонятное от нежити исходит.

Мне было на роду написано кончить жизнь, едва ее начав. Помешало тому врожденное благородство моей неизвестной матушки. Вместо того чтобы взять, да и утопить младенца в ближайшей канаве, как это делали сплошь да рядом, она не взяла на душу и столь жиденького греха. Подкинула в корзинке на порог детского приюта и тут же канула в неизвестность. Ни имени ее, ни сословия, ни происхождения, ни судьбы дальнейшей я так никогда и не узнал. Другое дело, что в зависимости от жизненных обстоятельств или благодарил от души или ругал на чем свет стоит за проявленное милосердие. Ну, а кем был мой отец – не исключено, что не знала и она сама. Когда я немного подрос, настоятель приюта господин Крон пристроил меня в Лекториум на обучение. В нежные годы он казался мне огромным и толстым, но по мере того как я подрастал, становился все ниже и ниже. И к тому времени, когда у меня на лбу запламенели обязательные прыщи, настоятель превратился в совсем уж низенького толстячка с улыбчивым лицом и обширной лысиной, сверкавшей в отсветах камина как хорошо пропеченный колобок с сахарной глазурью. По-первости я считал, что настоятель упек меня в учебу по причинам насквозь хозяйственным. Казенное содержание приюта было до того скудным, что на кухне даже не заводились мыши. А слушатели Лекториума за счет учреждения имели кров, скудную, но здоровую пищу и какое-никакое облачение. Так что в те годы скулить о превратностях судьбы причин у меня не было никаких, тем более что я никогда в жизни и не думал, что жить можно лучше, богаче и беспечнее. Рылом, как говориться, не вышел. Помня доброту господина Крона, я почти все выходные навещал благодетеля, чем его очень радовал. Заодно и помогал крепнувшей магичностью по хозяйству. Дров наколоть, например, мне было совсем нетрудно. Прямо стоя у окна, было б оно открытым. Да и попрактиковаться в магии никогда не мешает. А наши частые беседы-посиделки у камина с годами становились все более интересными и задушевными. Умен был настоятель, начитан и жизненно опытен, много полезного преподал. Уж сколько раз я поминал добром его наставления, но чем заслужил такое его благорасположение, выяснилось только во время нашей последней встречи.
Случилась она как раз на следующие выходные после достопамятной покупки кенна. На нем я и пригарцевал в приют попрощаться с настоятелем перед отправкой в первое хождение. В пустой дорожной торбе одиноко болтался костяной футляр с дипломом Лекториума. Собственно, кроме одежды и обуви, выданной в том же учреждении, торбы с дипломом и кенна, никаким имуществом я обременен не был. Уздечка и седло – и те были дадены добряком Мизгирем. Якобы в долг. И то и другое дышало на ладан и, полагаю, что конюх не сильно бы огорчился их невозвратом. Да! Я ж забыл про не заговоренный, но отлично наточенный нож за голенищем. Один из моих сокурсников на прощальной попойке проиграл мне его в кости. Выезжать на дорогу совсем без оружия было сущим безрассудством даже для молодого ведьмака.
Настоятель сидел напротив меня и грустно шарил глазами по столу.
- Ну вот, пришел и твой черед путь торить. Свидимся ли?
- Да что Вы, настоятель, - я махнул рукой, - Учеником я был не из последних, сами знаете. Выдюжу, ничего со мной не случится. Еще и в гости наведываться стану.
Старик посмотрел на меня, и только в этот момент до меня дошло, что впервые смотрю прямо ему в глаза. Чуть блеклые, со зрачками особой формы. Вертикальными, как у кошки. Такими, как у меня. Правда, у настоятеля это было не очень заметно. В кабинете царил полумрак, изредка смахиваемый всплесками каминного пламени, и зрачки казались широкими и почти круглыми. Почти. Настоятель отвел глаза и прыснул в кулак.
- Да.
- Как же я мог не заметить?
- Молодость всегда грешила невнимательностью. И тебе это было надо? Зато твои-то глазенки я заметил еще в той корзине.
- Но почему тогда Вы здесь?
- Потому что не хватило Дара. Ректор еще до первой иниции настоятельно рекомендовал мне прервать обучение. За бесперспективностью. И видишь же, быстро старею.
Я сидел ошарашенный, только покручивал оловянную кружку с остывающим вином. Надо же, вот, оказывается, в чем причина почти отеческого отношения. Еще раз внимательно, словно впервые, оглядел собеседника. Все верно. И постарел и лыс, а не сед. Значит, до трансформации допущен не был.
Мутации у студентов вызывались последовательно, с тщательным изучением того, что получилось в результате предыдущей. На третьем году обучения - Первый Прием. Это было самое простое, самое легкое испытание. Надо было выпить склянку темного, удивительно мерзкого на вкус напитка. И после этого провести сутки в каменной келье без окон. От петухов до петухов в полной темноте. Тот, кто мог потом сказать, что написано на левой стене, переходил в следующую стадию. Первый Прием выявлял у даровитого способность видеть в темноте как один из признаков Принадлежности. А заодно – и вообще способность выдержать мутации, что не каждому бывало дано. И так до конца обучения раз в год специальными средствами (становившимися раз от раза все гаже и гаже на вкус) тело студента постепенно доводилось до ведьмачьего состояния, что имело общее название - иниция. Такое неспешное преобразование использовали исключительно в практических целях. Примерно половина слушателей Лекториума вполне была способна вынести всю трансформацию за один раз. Однако гарантии, что все пройдет удачно и, самое главное, что трансформируемый выживет, не было никакой. Поэтому уже давным-давно было принято решение инициировать мутацию в несколько этапов. И уже после последнего (Посвящения) выпускники Лекториума, уходящие в вольные или оседлые маги, навечно приобретали сплошную седину, невзирая на младые годы. И много еще чего, в том числе, бесплодие и способность стареть намного медленнее прочего люда, по крайней мере, на вид.
А узкие кошачьи зрачки давались нам от рождения как Знак Предназначенности. По нему знающие люди и отбирали малышей для Лекториума. Незнающие же обычно поступали попроще - умерщвляли еще в младенчестве.
- Но хотя бы в травники!
Настоятель сверкнул глазами и опять усмехнулся.
- В те годы я был не столь толст, сколь честолюбив. Сейчас – может быть, и подумал бы, но не тогда. Посиди-ка, у меня есть для тебя подарок…
Крон неожиданно легко для своей комплекции поднялся и вышел из кабинета. Не успел я насчитать и сотни ударов сердца, как он воротился и положил передо мной на стол длинный сверток, замотанный в ветхую красную ткань.
- Твой. Разверни.
Я распутал непослушное тронутое молью тряпье и увидел меч в деревянных ножнах. Потянул за рукоять и задохнулся. В моих ладонях сверкал голубым сполохом настоящий эльфийский фрой. Лезвие немного длиннее моей руки, шириной в два пальца, легкое, чуть изогнутое, хищное и завораживающее. Я закрыл глаза.
Такие клинки умели ковать только гномы в своих пещерных кузнях. А эльфийскими их называют, потому что изготавливаются эти мечи по заказу остроухих, и ими же заговариваются. Нет им ни сносу, ни затупления. Ходят слухи, что при надлежащей сноровке фроем можно рубить гранит как колбасу. Только этого никто не проверял. Какой дурак станет испытывать, рискуя попортить клинок, который и стоит немеряно и понадобиться может в любой момент? Заказывают эльфы только сами мечи, а ножны и рукояти мастерят уже собственноручно. Вот, например, у этого гарда узкая, сплошная, из кости морского быка сработана. Рукоять - как раз на две мои ладони, замшевым вервием виток к витку оплетена на рыбьем клею. Не выскочит такой меч из руки, сколько ни потей ладонь во время сечи. Фрои бывают разные. Самые простые – темного цвета, с седой неравномерной побежалостью по клинку. Побогаче – те серебром инкрустированы. Вьется вдоль лезвия или тонкой работы дивная лоза или узор спиральный. Иной раз инкрустация такая витиеватая бывает, что только диву дашься. Эти мечи - самое действенное оружие против вурдалака и прочей злокозненной нечисти, каковая аргентофобна [Аргентофобия – боязнь серебра. Прим.ред.] по сути своей. Тот же, что в моих руках лежал – особь статья. Вдоль лезвия то ли вплавлена, то ли вкована почти на всю длину жила из горного хрусталя. Так и светится насквозь каминным светом! Этакое только немногие из гномов умеют. Ножны на вид простецкие, деревянные, без украс, только медные ободки с кольцами для перевязи. Но если приглядеться – видно, что ножны из цельного куска сармовой древесины выточены. А это означает, что они вечные, и могут быть старше самого клинка на несколько столетий. Потому что сарм не гниет, не деформируется и не трескается, хоть его из полымя в воду сунь.
Знающий человек меня хорошо поймет. Обладать этим сокровищем – великое счастье не только для ведьмака, но и дл любого из Высокородных. Я прикусил язык, готовый уж многословно благодарить старика за такой подарок.
- Не могу, настоятель, - сипло произнес, - Не могу такого ценного подарка принять.
- Можешь! А ну! – Крон перестал улыбаться, с неожиданным проворством схватил меня за руку и прижал ее к столу ладонью вверх. Навалился всем телом, - Ну!
Мне было известно, что надо делать. По обычаю хозяин должен напоить фрой собственной кровью. После этого клинок становился верным ему навечно. Потрясение было великим, я еще слабо колебался, но уже знал, что от такой удачи не смогу отказаться ни за что на свете, хоть губы еще ерепенились и лукаво протестовали. И чтобы решить все разом, полоснул себе поперек предплечья. Хорошо хоть в последний миг догадался сильно не размахиваться, иначе остаться б дураку-ведьмаку одноруким. Бритвенной остроты лезвие с тихим шипением рассекло плоть, не встретив никакого сопротивления. Хлынула кровь.
- Ну, давай же! – настоятель, наконец, слез с моей ладони, - Не теряй времени!
Пальцами я размазал кровь по лезвию.
- Ну! – старик чуть не подпрыгивал от нетерпения, - Ну, чего ждешь? Складывай скорее “…Сталь девственная и неподкупная…”!
Заклинание такого меча сплетать надо на эльфийском, так же как при инициации боевого топора приходится кхыкать и грыкать по-гномьи. Ну что ж, все верно - кто заговаривал, на том языке и речитатив. Я встал, как положено, раскинул руки в стороны. В правой – меч на отлете, пальцы окровавленной левой, направленной на всякий случай в угол, сами заплясали в дигиталике. [Дигиталика – складывание пальцев в магические знаки. Используется для направления и концентрации эффекта произносимых заклинаний. Прим.ред.]
- Yai’ssa wenderr’e awasoaelle...
Набухли и сорвались с ногтей синие шипящие сгустки. Ударились о стену, стекли вниз и потухли на паркете как брызги металла из кузнечного горна. Я продолжал читать склад. Кровь на мече вспучилась обильной розовой пеной и почти мгновенно высохла в коричневые, медленно бледнеющие разводы. Ну, точь-в-точь сбежавший взвар. Бывает, вот только-только и не думал закипать, а лишь отвлечешься, и обильная пена уже валит через край, и на донышке остается тонкий слой жижи, для дела уже непригодный. Вся работа насмарку, что означает только одно: уборку конюшни или нечто подобное после уроков. Это в Лекториуме, а вне его - хорошо, если взвар готовится лечебный или приворотный. А если для злых козней каких? Тут и самому варщику недолго загнуться.
-…Cuil’e ar’gwanuth! – заклинание закончилось, и я стер рукавом пот с лица. Кровь из рассеченного предплечья больше не капала.
Крон платком тоже промокнул лысину.
- Ну!
Наступал самый важный миг. Я разжал пальцы. Меч собрался, было, упасть на пол, но вдруг передумал и как щенок носом ткнулся рукоятью обратно мне в ладонь. Признал. В кабинете заметно пахнуло морозцем. Так всегда бывает, если в помещении творить действо с металлом. Когда с обычной кочергой волхвуешь – холодка почти и незаметно, а с таким знатным лезвием – вон, даже поверхность вина в кружках взморщилась тонким ледком.
- Силе-ен, - довольно протянул настоятель и зябко повел плечами, - Мне б так!
Он повернулся в полупотухшему камину и помахал ладонью, словно поприветствовал старого приятеля. Огонь радостно отозвался и вспыхнул с новой силой.
- Здорово! А еще что не забыли?
Крон поводил руками над кружками, и они снова оказались наполненными горячим вином. Даже парок зазмеился.
- Вот, собственно, и все, что осталось. Но немощному настоятелю вполне хватит для холодных одиноких вечеров.
Да, не густо. Ну что ж сделаешь, не дано славному старику – значит, не дано. Хоть и посмотрела на него когда-то Мать Благая Первородная, да только искоса, взора не задержав …
В дверь тихонько постучались. Настоятель схватил кружку и единым глотком прикончил ее содержимое.
- Едига пришла. Давай по-быстрому!
Я не дал себя долго упрашивать и быстренько казнил свою порцию.
- Войдите! – настоятель постарался принять важный и одновременно невинный вид, однако кружки-предательницы со стола никуда не исчезли.
Дверь отворилась, и в кабинет вошла статная женщина лет сорока. Едига. Старшая няня приюта. А по совместительству экономка, казначей и управляющий. Я помнил ее с пеленок, и всегда, да и в тот день Едига казалась мне старухой. Вот глуп-то был!
- Садись, няня, - Крон шустро сотворил еще одну кружку и вновь наполнил сосуды, - Прими нектара для отдыха после трудов праведных.
Едига, не чинясь, села к столу, отхлебнула из кружки, словно птичка клюнула, и посмотрела на меня.
- Здравствуй, Ханта! Давно тебя не было. Как поживаешь?
- Ханта! – хмыкнул старик, - Он теперь для тебя не Ханта, а подымай выше! Господин ведьмак! Ну-ка, молодой человек, покажите старой няньке свеженький диплом!
Женщина улыбнулась.
- Он для меня всегда будет просто Хантой. Слишком часто мне приходилось его тощую задницу подмывать, пока не научился проситься на горшок. Помню, мы с няньками все смеялись, дескать, с наших ли сиротских трапез можно так часто и помногу?
Все засмеялись. Я только тут и заметил, что стою, сжимая в ладони рукоятку чудо-меча. Едига еще раз отпила из кружки и кивнула на клинок.
- Нашли они друг друга, вижу. Ну и славно, чего хорошей вещи в комоде-то пылиться. Кстати, пришла я сказать, что в приюте все в порядке, дети спят. Давешнего подкидыша отваром кузники отпоили, больше не пучит, тоже заснул, бедолага.
- Отлично, - настоятель хозяйственно посмотрел в кружки: не стоит ли подлить, - Паслена уж пришла?
- Пришла! Как же! – Едига просто задохнулась, - Приехало Ваше рыжее сокровище. Верхом приехало. На Ферзе.
- Вели выгнать немедленно! Он же весь двор провоняет!
- Не провоняет. Она его еще и выкупать умудрилась.
У нас с настоятелем отвалились челюсти. Ферзь был огромным черным злющим козлом, знаменитым на всю улицу бесконечной глупостью и страстью насмерть бодать все, что попадается на глаза. С ним старались не связываться даже огромные шеры-волкодавы, сопровождающие по ночам караульный дозор.
Крон хихикнул.
- Вы зря смеетесь, настоятель, - сдвинула брови Едига, - Девке скоро восемь весен стукнет. А в голове ветер. Говорят, выучила козлят через голову кувыркаться, их хозяйка боится, как бы шеи не посворачивали. Или еще что отчебучит, а Вы во всем потакаете! Что из нее вырастет-то?
Тут уж мы с Кроном расхохотались так, что со двора гнусным горловым мемеканьем ответил вымытый, привязанный и не прогнанный Ферзь. Что вырастет из рыжей девчонки, разъезжающей верхом на черном бодливом козле, было понятно. Я посмотрел настоятелю в глаза. Тот собрал морщинки на висках, незаметно кивнул и собрал губы в куриную гузку. Мол, т-с-с-с! Кажется, старик заделался оптовым поставщиком учеников в арнийский Лекториум.
Пёсищи показались на взгорке довольно скоро. Грач, пройдоха, учуял близость жилья и отдыха. Сам, без понукания прибавил ходу, пошел легким волчьим наметом – спина не шелохнется. Смеркаться еще не начало, поэтому затвор селища из не ободранной березовой лесины валялся у въезда. Это позже, перед самой тьмой им дорогу перегородят. Больше, конечно, для порядку, ибо ни нечисть серьезную, ни людей недобрых такой затвор удержать не способен. Тут всех дел–то: один скок, и ты в селище. Кривая улица вдоль домов была пуста, встретилась лишь молодка с коромыслом в вышитой кацавейке. Мельком, без интереса мазнула глазищами и исчезла за глухими, посеревшими от времени воротами. Я успел кинуть взгляд. Ведра полные, хорошая примета. Мне сейчас чем больше удачи, тем лучше. Искать постоялый двор долго не пришлось. Опыт гласит, что сначала надо усмотреть маковку церкви, а уж корчма обязательно должна оказаться где-то рядом.
Работник в грубой шерстяной рубахе с продранным локтем, только лишь я спешился, принял узду вместе с монеткой и клятвенно пообещал устроить и покормить скакуна как своего собственного. Посулы эти были откровенным враньем, поскольку у такой расхристанной орясины в дырявых лаптях собственной лошади не могло быть никак. Пригрозив проверить все через малое время, я толкнул дверь корчмы. Свободных столов в полутьме я сразу не углядел, а верхний взор налаживать поленился. Ясно, дневные дела в селище переделаны, и мужское население истово переключилось на дела вечерние. Другими словами, оно плотно засело за столами и упоенно сражалось со спиртным, каковое, как всем известно, «…вредоносно и дьяволово изобретение есьм, а посему яростному истреблению подлежит…» [Гун Экец. Откровения святого Сала-Среброуста.].
Помещение было темноватым и тесноватым. Заполняли его в основном местные жители, и только у подслеповатого, загаженного мухами окошка расположились трое, явно приезжие. Или проезжие. Уж больно одеждой отличались, что было заметно даже в потемках. Пара масляных ламп, подвешенных к тележному колесу посреди потолка, мерцали сами себе под нос. Фитильки скаредно прикручены – светят только чтоб кружки мимо рта не пронести. Я с порога оглядел помещение слева направо. Тихо в корчме, покойно, душно, потновато и немного пьяновато. Необычное заведение, непонятное - запаха назревающей потасовки в спертом воздухе не ощущалось. Только кружки позвякивают, ровное, неразборчивое бубнение за столами, да какой-то детина, запрокинув голову, гулко глотает из большой глиняной кружки и екает животом как лошадь на водопое. На вошедших никто особого внимания, кроме корчмаря за стойкой, не обращал. Лишь бы дверь поплотнее за собой притворяли. Не липень-жароносец на дворе, чай. [Липень – месяц цветения липы. Примерно на его середину приходится летнее солнцестояние. Прим.ред].
Я протолкался меж столов, стараясь полами плаща не смахивать на пол незамысловатую закуску, налег грудью на стойку и на вопрошающий взгляд корчмаря щелчком катнул ему серебряк.
- Дай чего покрепче.
Монета удивительным образом исчезла со стойки раньше, чем перестала бренчать. И вместо нее перед самым моим носом возникла оловянная стопка с мятым боком, наполненная, как и положено, ровно до половины. Ну что ж, по крайней мере, сморкач тут подают настоящий. Он даже горит, в чем я убедился, украдкой сунув в стопку палец и прошептав простенький склад. Жидкость мгновенно вспыхнула голубоватым пламенем, которое я тут же прихлопнул ладонью. Несмотря на все мои хитрости, испытание напитка от зорких глаз хозяина не ускользнуло. Он переместился поближе ко мне и улыбнулся дружелюбным, неожиданно белозубым оскалом.
- Напрасно Вы, господин ведьмак, сомневаетесь. В моем заведении спиртное не балуют.
- А кто ж тебя знает? Средь вашего брата полно шельмецов. Вдруг признал колдуна – и решил его не злить?
- Обижаете! – весело возмутился корчмарь, - Неужели не видите – всем наливаю из одной бутыли! И никто пока не жалуется…
Похоже, нынче в связи с ненастной погодой нюх меня все-таки подвел. Мирная обстановка в корчме искала, но до моего прихода просто не находила убедительного повода для обычной кабацкой потехи с летанием кружек, опрокидыванием лавок и битием горшков как об пол, так и об чьи-нибудь головы.
- Что, Солей, - на мое плечо легла чья-то тяжелая, заскорузлая ладонь, - Неужели хамит ихнее благородие?
Даже через плащ и кожаную куртку ощущались мозоли, набитые лопатой или вилами, но никак не рукоятью клинка. Благородием меня поименовали несомненно из-за меча за спиной. В корчме наступила тишина, все с интересом ждали дальнейшего развития событий, чтобы принять в них самое деятельное участие. Судя по тому, что хозяин начал деловито прибирать с доступных мест бутылки и прочую хрупкую утварь, об этом дальнейшем развитии он был хорошо и неоднократно осведомлен. Вот только молодецкое разминание плеч не входило в мои вечерние планы. Поэтому я намеренно спокойно развернулся и движением плеча сбросил нахальную ладонь. Передо мной стояли и ухмылялись в предвкушении веселья две хари. Одна – бородатая и где-то даже благообразная, если не считать сощуренных глазок с хамским проблеском. Другая – с редкой, давно нечесаной растительностью на подбородке, свернутым набок носом и скверно зашитой заячьей губой. Выражение рож полностью исключало возможность мирного предложения пропустить по чарке за счет вновь прибывшего. Ибо не пьянством единым жив человек. Надобны ему еще зрелища и развлечения. Я вздохнул, шепнул краткий склад и раскрытыми ладонями резко толкнул воздух в сторону заводил. От мощного удара оба они не удержались на ногах покатились в стороны, по пути сметая столы. Пока публика медленно осатаневала от бесполезного пролития сморкача, я спиной запрыгнул на стойку и, выкрикнув несколько слогов, брызнул с кончиков пальцев раскаленными каплями. Кое-кто, словив эти капли, взвыл дурным голосом. Вопреки ожиданиям истошные вопли возбудили в выпивохах воинственный дух, и они приготовились идти на приступ. Меч сам собой прыгнул в ладонь. Ерунда, полтора-два десятка посконников в тесном помещении – простая разминка для ведьмака. Настучу обушком по головам – и все дела, правда, не хотелось только знакомство с селищем так начинать…
- А ну, цыть, недоумки! – посреди корчмы прямо под тележным колесом с лампами в странном одиночестве за столом сидел могучий седой старик, - Ослепли, уроды? Или жить надоело?
Он медленно поднялся и оглядел окружающих тяжким взглядом слегка хмельного ведьмака. Желтоглазым взглядом, узкозрачковым. Вот он, Букарь!
Боевой задор в корчме потух как задутая свечка, и постояльцы с ворчанием возвратились к своим стопкам. Я мотнул головой корчмарю, дескать, налей за мой счет тем, кому я пойло со столов смахнул. Капюшон при этом соскользнул с затылка и всем, наконец, явились мои седины, собранные в хвостик на затылке.
- Сразу так надо было, - буркнул старый колдун, - Здравствуй, Ханта. Присаживайся. Эти ж дураки как нажрутся – ум теряют напрочь. Впрочем, как можно потерять то, чего никогда не было?
Он уже снова устроился на своей лавке и призывно похлопал ладонью по столу рядом с собой. Справедливая щедрость с моей стороны и расторопность со стороны корчмаря сделали свое дело. Народ помаленьку перестал прожигать меня глазами, успокоился и продолжил правое дело изничтожения дьяволова изобретения. Можно было пробираться меж столами, не ожидая удара кружкой по голове. Впрочем, все равно меч я благоразумно метнул в ножны только перед тем, как сесть напротив Букаря.
- Купи себе вторую железку. Не мальчишка уж – таким фроем и в кабаке размахивать.
Старый ведьмак был не в настроении, но абсолютно прав. Эльфийский клинок не для забав в харчевне. Я заказал нам по стопке. Букарь благодарно кивнул.
- Голоден?
Не успел я ответить или кликнуть хозяина, как передо мной сама собою возникла миска с тушеными овощами и большим куском сочной баранины на кости. Стол был заставлен посудой с объедками, что с одной стороны старого ведьмака ничуть не смущало, а с другой – появление еще одной тарелки общей картины почти не изменило. Букарь опрокинул свою стопку, скривился, пощелкал пальцами и поискал глазами, чем бы заесть. Я прошептал про себя соответствующее заклинание и похлопал ладонью по столешнице. Возле локтя старика бесшумно появилась плошка, наполненная моченой брусникой пополам с калеными лещинками.
- I’mae, - поблагодарил он по-эльфийски и запустил пальцы в закуску, - Ну ладно, приветствиями ведьмацкими обменялись, показали, кто на что горазд. Рассказывай, давай. Как там в Арнии? Мизгирь жив еще?
Дальше пошла болтовня, обычная для двух малоизвестных друг другу людей с общими знакомыми в прошлом. Что, да кто, да с кем, да как, да «эх, жаль, хороший был человек», да «не заплачу, туда и дорога». Все это время Букарь хмурился и, казалось, даже тяготился встречей с коллегой. Хотя, трудно себе представить, что маги проезжали через Пёсищи стадами и успели ему надоесть.
- Что так смурен? Хлопоты какие нахлынули?
- Нет никаких забот, ведьмак. Кручинюсь просто.
- А мне сказывали, будто есть заботы. Будто, неладно тут у вас.
- Это кто сказывал?
- Да леший один шепнул.
Букарь расценил это как шутку и хмыкнул.
- Вот и пошли этого лешего к лешему.
- Хватит темнить, Мастер. Я ж знаю, что Зов у вас тут объявился.
- Это ты про мальчонку пропавшего? Ерунда. Мать-дурища не углядела, вот и уполз малец.
- Так не нашли ж.
- Это правда. Не нашли. Сам искал. Чую, что жив, а где – понять не могу. Вот сам посуди, далеко мог годовалый малец уползти? Всю округу облазили, я каждую пядь земную обнюхал, обрыскал. Не нашел. А убиением не несет ни капельки. Думаю, годани перекатные прихватили. [Годани – кочевой народ, перемещающийся таборами по градам и весям и промышляющий скоморошеством, конокрадством, имитацией магии и прочими достойными уважения ремеслами. Прим.ред.]
- Годани только весной и летом кочуют. До паутня. [Паутень – осенний месяц. Начинается с полетов паутинок и пожелтения листьев берез. Прим.ред.].
Букарь промолчал и повел плечами.
- К тому же местные пьяницы еще двоих перехватили? – я начинал сердиться. Темнит что-то Букарь, - Неправильно это.
- Конечно, неправильно, - ведьмак немного оживился, - Конечно, неправильно. Всем известно, что Зов – очень редкая вещь. Ну, один – это ладно, но чтоб трое.… Нет, просто совпадение, по-другому не объяснить.
- Вот и леший ничего понять не может. Беспокоится и, кажется, боится чего-то. Домовых допрашивал – говорит, что молчат.
- Да уж жаловались, морды волосатые, - усмехнулся ведьмак, - Значит, ты и вправду про лешего? Я думал, шутишь.
- Какие тут шутки! Знаешь, Букарь, я не люблю, когда в наши дела бывают дети впутаны. Особенно малые.
Время шло, корчма постепенно пустела. Первыми отправились спать проезжие. Разговор ни о чем с Букарем постепенно сошел на нет. Наконец, старый маг поднялся, любезно со мной попрощался и наказал заходить при случае. Однако ночевать не пригласил. Я вышел его проводить, за одно проверил, как устроили кенна.
Оказалось, не соврал работник, все сделано чин-чинарем. То есть, в конюшне царили покой и порядок. Орясина с грустным видом восседала на потолочной балке, кони в количестве полудюжины мирно забились в дальние углы стойл. По проходу спокойно прохаживался Грач и деловито опустошал кормушки. Все понятно, едва оказавшись в помещении, кенн радостно улыбнулся его обитателям, явив весь набор волчьих зубов. Кони все прекрасно поняли с первого раза и не возражали против беспардонного грабежа. Попытавшийся было восстановить справедливость посконник не смог объяснить, как оказался на верхотуре. Я снял его с балки и приструнил Грача, который к тому времени успешно дочистил последнюю кормушку и сделал вид, будто крайне удручен собственным поведением и безмерно покаян.
Вернувшись в теплую корчму, я обнаружил там уже одинокого хозяина, прибиравшего за стойкой, и, как давеча, налег на стойку грудью. Корчмарь понятливо полез за выпивкой. Но на этот раз он извлек совершенно другую бутыль. Ее содержимое было абсолютно прозрачным. Налил две стопки и ухмыльнулся.
- За счет заведения.
- Спасибо, и Вам здравствовать!
Помолчали, прислушались с действию выпитого. Действие оказалось благостным, я выщелкнул еще одну монетку. Стопки оказались наполненными вновь. Что-то мне говорило, что тянуть кота за хвост больше не стоит.
- Водит в селище детишек, а?
Корчмарь стрельнул глазами по сторонам и придвинулся ко мне.
- Водит, как не водить. Нехорошее дело. Маг не справился.
- О троих уже знаю, было еще что?
- Да как знать? Кто ж такое вслух рассказывать станет? Это ж все равно, что в голос беду в дом звать.
- Не поверю, что тебе, корчмарю, ничего не известно.
Солей, я уже знал, что так звали хозяина, еще раз осмотрел углы и вздохнул.
- Про себя только. Внучка моя забеспокоилась. Глаз не сводим, но все равно боязно.
- Займусь.
- Справишь дело, ведьмак – не поскуплюсь.
- Денег не возьму…
- Э, нет, - испуганно протянул корчмарь, - Знаю я ваши ведьмацкие штучки. Дескать, оплата тем, чего в собственном доме не знаешь, а потом станется, что сына еще не рожденного отдать должен.… На такое дело жадничать не стану, но давай договариваться «на этом берегу».
- Ты не понял. Я пока не разобрался, в чем дело, потому и не обещаю ничего. Кроме того – негоже при живом местном колдуне денег брать за его работу. Не принято у нас так.
Про посулы лешего, я, самой собой, упоминать не стал. Тут Букарь был уже ни при чем.
- Остановлюсь у тебя.
Хозяин с готовностью закивал.
- Оплата – обычная, не зарывайся.
- Да я, ежели…
- Не перебивай. Я сказал - оплата обычная. А там видно будет. И самое главное, - я уже работал, - Как внучка твоя поведется, чтоб никто кроме меня об этом не знал. Ни Букарь, ни духовник, ни бабка-повитуха какая. И поселишь меня так, чтоб я ее или видеть или слышать мог в любое время.
- Ну, это самое простое, - ухмыльнулся корчмарь, опрокинул в рот стопку, подождал, пока управлюсь со своей, и повел ночевать.
Мне несказанно повезло. И даже дважды. Во-первых, повело девчушку той же ночью, как по заказу. Далеко за полночь разбудил меня ее громкий плачь. Во-вторых, удивительно, но я сам почувствовал, что будто кто-то кого-то просит выйти за затвор селища, будто кто-то кого-то там ждет. Я открыл верхний слух и…сжал зубы, приказав себе не лезть на рожон. Ночью в лесу, не зная, кто или что тебя там ожидает, легко пропасть даже опытному, битому ведьмаку. А Зов был властный, громкий, от него даже немного побаливало в висках. Представляю себе, каково было внучке корчмаря! Я распустил хвостик на затылке, стало немного легче, но заснуть до утра так и не удалось. Да и убирать верхний слух, хоть и сосал он силы немерянно, я не решался. Вдруг Зов пропадет – ищи его потом, свищи.
Ночью случился легкий морозец, и лужа возле конюшни покрылась тонким морщинистым льдом. Хрустальная пластинка, вся в иглистых узорах, прожила совсем недолго. Хрупнула стекляшкой под лапами Грача, вплеснула из-под себя обильный плевок грязи пополам с навозом и утонула. Я придержал застоявшегося кенна, готового сорваться в галоп, приподнялся на стременах и закрыл глаза. Зов оставался таким же властным и отчетливым, как и ночью. Поутру я слышал его даже лучше, наверное, от чистого воздуха. Главное - хорошо определялось направление, откуда Зов тянулся. Лежал мой путь, как и следовало ждать, прямиком в еловую чащобу. Селищенский затвор был в противоположной стороне, и, чтобы не терять ни времени, ни направления, я проехал сначала вдоль улицы, еще более кривой, нежели на затворном конце селища. Потом свернул по меже к частоколу, лихо через него перескочил, пересек поле и скоро отказался на опушке. То, что направление было выбрано правильно, сомневаться уже не приходилось. Зов не только не ослабевал, но даже немного усилился, хоть верхний слух прячь. Подумалось только, что опять тут все непросто и необычно. Или неизвестная нежить настолько глупа, что рискует пакостить рядом с большим селищем. Так отчетливо Зов за многие версты вряд ли можно было учуять, значит, его источник совсем недалеко, хоть фрой вытаскивай. Или дело обстоит намного хуже: зовущий не глуп, а силен, и потому нагл и уверен в свой безнаказанности. Тут уж тем более следует быть и настороже и меч расчехлять, не откладывая. Внезапно Грач встал как вкопанный, принялся очень знакомо месить задними лапами и застриг ушами.
- Доброго утречка, - раздалось справа. Я непроизвольно вздрогнул, резко повернулся и в который раз изумился тому, что правая рука уже сжимает высвободившийся клинок.
- Ф-фу! – облегченно выдохнул и погрузил фрой обратно в ножны, - Уважаемый Броб, ты, в конце концов, доиграешься! Нельзя же так подбираться, когда я в деле…
Леший удовлетворенно почесал сначала под шляпой, потом под бородой, дескать, уел ведьмака.
- Прости, Ханта, я вот, подумал, может, помощь какая понадобится. Прости, то испугал.
- Испугал? Как бы я тебя от неожиданности фроем надвое не «испугал»! - видел я лешака вместе с его помощью в…! И ведь не за этим, не с подмогой объявился, сморчок вездесущий. Наверняка решил поприсутствовать при работе, да проследить, нет ли, к чему прицепиться, чтоб не платить? Хоть и лесная личность, а ведет себя точь-в-точь как селяне, так и норовящие не раскошелиться.
- Не люблю, когда под руку смотрят! Дело, как обещал, сделаю, а ты лучше позаботься об оплате. Что-то я не вижу у тебя мешка с самоцветами и золотишком. А, кстати, ты ничего не чуешь? Зовет ведь, ох, как зовет! Считай, нашли мы его.
Леший посмурнел и снова почесался. На этот раз ногой об ногу. Блохи его гложут что ль?
- Не, не чую ничего такого. Вот то, что чужой косолапый собрался на тутошней поляне остатками задранной косули попользоваться – чую. И что за это непременно в лоб от хозяина схлопочет, тоже чую. А Зова – нет, не слышу. Совсем. А того, что я тебе посулил, мне одному не упереть. Сам пойдешь и возьмешь. Покажу, где тихая мошна схоронена. Под руку ни смотреть, ни говорить не стану - обещаю. А пригляд не помешает, мало ли что случится, вдруг для чего сгожусь.
Тихой или лесной мошной в этой местности назывался схрон, в котором закапывали деньги или ценности, не рискуя путешествовать с ним по тракту. Так поступали и купцы и скупщики, если в конечном пункте применению денег не предвиделось. А выкапывали – на обратном пути. То же самое проделывали и дорожные шалуны. Порожним-то и нападать сподручнее и в случае чего отвертеться от облавы проще. Нет при себе улик, а что кистень с собой вожу – так, мол, шалят на дорогах-то супостаты, как без оборони… Видно, приметил леший бесхозный схрон, и не удивлюсь, если точно знает, что хозяин за ним не придет. Некому приходить.
Я мотнул головой и снова прислушался. Зов не ослабевал.
- Лады, лезь на круп. Но имей ввиду, как только до дела дойдет – сам, без напоминаний, сигаешь вниз и прячешься под ближайшим кустом. И чтоб под ногами не мотылялся!
Кенн все прекрасно понял, но не выразил ни малейшего желания принимать на спину еще одного, пусть даже и легковесного, седока. Он повернулся к лешему передом, а к лесу задом. Прижал уши и оскалился, специально наклонившись, чтобы тот получше рассмотрел его зубы. Броб сделал вид, что гримасы Грача не имеют к нему никакого отношения, и вынул из-за пазухи крупную морковку. В лесу такое не растет, ясно, что лесовик по дороге завернул на чей-то огород. Кенн тут же без всякого стеснения сожрал морковку и облизнулся. Однако подставлять спину второму всаднику не спешил, дальновидно рассчитывая на еще один корнеплод. Но леший обманул его ожидания.
- Я, пожалуй, лучше пешочком, - он обтряхнул ладони, - И сзади, чтоб под ногами не мешаться…
Я пожал плечами и шлепнул Грача между ушей. Кенн понял приказ, и двинулся в чащобу, претворяя в жизнь свое умение перемещаться совершенно бесшумно. В лесу стояла почти мертвая тишина, не слышно было птиц, даже ветер не гулял по вершинам елей. Только плащ иной раз шуршал по колючим зеленым веткам, когда от них не удавалось увернуться. Да леший шагал по лесу против ожидания совсем не бесшумно – то на веточку сухую наступит, то изредка с легким шорохом отведет от бороды иглистую лапу. Иногда даже посапывал или фыркал недовольно, обнаруживая неведомые мне непорядки в своем обширном хозяйстве.
И только Зов орал. Оглушительно, так, что звенело в ушах и оставалось жалеть, что нельзя убрать верхний слух. Прошло уж немало времени, а лес все мрачнел и густел. Определиться по светилу из-за низких облаков было невозможно, но я чувствовал, что дело близилось к полудню. Наконец, мягко ступая, Грач вынес меня на край небольшой поляны и замер.
В самой ее середине спиной ко мне стоял невысокого роста щупленький человечек с совершенно белыми волосами. Он замер, закинув голову кверху и сцепив тонкие полупрозрачные пальцы на затылке. Судя по шороху сзади, Броб педантично выполнил мое пожелание не болтаться под ногами, полез на четвереньках под ель и там затих. Я толкнул кенна коленями и выехал на поляну, сжимая верный клинок в вытянутой вниз руке. Вот, значит, кто тут у нас зовет. Я убрал верхний слух, и мертвая тишина ударила по ушам.
- Руки так держи на затылке и медленно повернись ко мне лицом.
Человечек повиновался, и передо мной предстал подросток. Почти мальчишка. Худой, с блеклой кожей и сумасшедше-синими глазами на полупрозрачном восковом лице. Волосы и длиннющие ресницы были совсем белыми, но не седыми, как у меня, а именно белыми. Из одежды на мальчишке как на пугале обвисали только белая свободная рубаха до колен и такие же штаны, открывающие лодыжки. И то и другое было немного мятым, но без пятен грязи. Он стоял на выстуженной земле босиком. Ступни совсем не походили на те, которые бывают у обычного деревенского подростка, привыкшего большую часть времени проводить без обуви. Кожа на ногах незнакомца оказалась гладкой, без цыпок, только слегка попачканной лесной почвой. При этом отсутствие обуви, было видно, его ничуть не тяготило.
- Ух, ты! – вдруг произнес Белесый почти бескровными губами и с любопытством на меня уставился, - Надо ж, кто вызвался. Здоровенный какой!
- А ты рассчитывал на кого-то помельче?
- Мне все равно, - голос мальчика был спокойным и бестелесным, как и он сам, - А кто меня слышит – ты или твой конь?
- А что, есть разница?
- Есть, - кивнул обладатель белых одежд, - Лучше, если ты. От коня проку будет мало.
Я соскочил с кенна и, держа фрой наготове, сделал несколько осторожных шагов вперед. То, что Зовущий меня не испугался еще ни о чем не говорило. Ни о том, что он действительно способен со мной справиться, ни обратного. И все-таки, вид острого меча подростка ничуть не беспокоил. Он без разрешения опустил руки и лишь мельком глянул на лезвие, будто оно не имело к нему никакого отношения.
- Где мальчик?
Парень пожал тощими плечиками.
- Не знаю, я его допил до конца, а потом отпустил. Он мне больше не нужен.
- Что значит, отпустил? – я всегда начинаю злиться, если чего-то недопонимаю, а действовать нужно, - И, как это - допил? Попытаешься убедить меня, что ты упырь? Не получится. Знаю их, приходилось резать…
Позади под елкой раздалась возня и голос лешего сварливо спросил.
- Ханта, ты с кем там разговариваешь?
- Да нашелся наш с тобой зовун, - не оборачиваясь, я коротенько посвятил Броба в события.
- Но я ж никого не вижу и не слышу.
- А тебе и не положено слышать и видеть, - ответил за меня белесый.
Тут он был непоследователен. Какой смысл объяснять что-то тому, кто тебя не ощущает ни так, ни этак?
- Не хами старшим! - вырвалось у меня.
Внешность мальчишки меня немного смущала, был бы это взрослый или, еще лучше, оборотень какой – давно бы уж его под фрой пристроил. Чтобы сначала вдумчиво порасспросить, а потом и… В зависимости от обстоятельств. Например, ежели отбиваться начнет или попытается укусить.
- Я и не хамлю, - Белесый говорил со мной как с бестолковым ребенком, - А что касается дитяти – то я и вправду не знаю, где он. Как только я его отпустил, тут же появилась какая-то собака и утащила.
- Собака? В лесу? Что за собака?
Парень опять равнодушно поежился.
- Большая. Серая. Бок с бурой подпалиной. Уши – одно торчком, другое провисшее, хвост мохнатый… Да! Она же щенная была – соски аж до земли висели!
Мальчишка улыбнулся, довольный, что блеснул наблюдательностью. Я, не теряя его из виду, слегка повернулся к лешему и описал собаку.
- Давно у тебя в хозяйстве по лесу такие жучки шастают?
Броб ухмыльнулся.
- Ага, собака, как же! Это, не иначе, Лика. Вожакова сука. Недавно ее щенков выворотнем придавило, так она, стало быть, замену им нашла!
- А не загрызла?
- Нет, живым волчатам постарше или переяркам могла отнести, чтоб травить учились, а сама – нет… То-то, я давно ее не вижу. Прячется, чувствует, что нашкодила, против правил пошла. Не, помяни мое слово, жив он, прячет его Лика.
Вот почему, оказывается, Букарь ощущал пропавшего как живого!
- Вернуть надо.
- Ну, раз такое дело – это мы быстро.
Леший встал враскоряку, выставил вперед полусогнутые руки со скрюченными пальцами, посуровел лицом и начал медленно поворачиваться по солнцу. Внезапно он замер и коротко рыкнул. Рык, отдадим должно, получился на славу. Басистым и неожиданно громким для такого маленького тела. Таким громким, что на Белесом ворохнулся подол рубахи.
- А зачем он тебе? – парень нахально без разрешения сел наземь и пошевелил испачканными почвой пальцами ног, - Я ж его выпил, проку от него теперь никакого не будет. Как от деревяшки пустой. Пусть лучше волчица тешится – все ей в радость.
- Выпил - да выпил! Да что ты у него выпил-то? Кровь?
- Ну что ты все упырь, да кровь! Зачем мне его кровь? Не кровь я у него выпил, а суть. Ну, душу, по вашему…
- То, как душу закладывают, я видел не раз, но чтобы ее можно было выпить… Откуда ты вообще взялся?
Белесый вздохнул.
- Из проклятий. Тут, было дело, местный духовник с ведьмаком шибко повздорили, да в пылу и кинулись друг в друга словесами особыми. Сплелись заклятие с анафемой, да еще в тот день полнолуние намечалось, да еще кое-какие совпадения случились. Вот из всего этого я и произошел…
Парень гордо выпрямился, словно представлялся градоначальнику.
- Нежить, значит. И особо зловредная – души пьешь! Раньше не встречал. Ну да не в том дело. Пришло твое время.
И я отвел клинок для удара.
- У тебя ничего не получится, - парень даже не пошевелился и притворно вздохнул, - Мне зарубить нельзя.
- Это отчего же? – от удивления я даже придержал меч.
- А как можно рассечь слово или мысль? Или сон?
- Сон, говоришь? – я ухмыльнулся и показал на его босые ноги, - Ко сну грязь не липнет.
С этими словами я перевернул фрой и обушком несильно приложил парня по макушке. Как и ожидалось, раздался явственный звук соприкосновения обычной головы с обычной сталью.
- Вс-с-с, - Белесый втянул воздух между стиснутых зубов, - Надо же! И вправду больно. А ведь еще третьего дня я сквозь сосну мог пройти. То есть, пропустить ее сквозь себя.
- А ведь я его тепереча слышу! – обрадовано завопил сзади леший и тут же обиделся за своих, - Тоже мне, нежить! Руби его, Ханта, на ломти, да потоньше! Упаси, Мать Первородная, от того, что еще один младенец пропадет! Ведь все селяне с дрекольем в лес повалят. Или еще с чем похуже. Тут и от правых и от виноватых одни ошметки полетят! Представляешь, что они со зверьем-то сотворят? А про кикимор или мавок моих и думать боюсь!
Броб живо представил себе масштабы бедствий и закручинился. Его душевные переживания прервала огромная волчица, появившаяся из-за деревьев. Она в зубах как щенка тащила за воротник потрепанной грязной рубашки голозадого увесистого мальчишку. Раскаянно поджала хвост и опустила свою ношу прямо к ногам лешего.
- Лика, ты что ж делаешь, а? – лесовик с трудом переступил через малыша и присел перед ней на корточки.
Волчица виновато воротила морду и старалась не встречаться глазами с господином Бробом. Впрочем, тот и не собирался ее ругать. Встал, обошел вокруг, потрепал по холке, выбрал два репья из хвоста, погладил между ушами. Малыш без всякого беспокойства полупал глазищами то на лешего, то на новоявленную мамашу и крепко ухватил ее за переднюю лапу грязной ручонкой. Истощенным он ну никак не казался. Видимо, молока, предназначенного для нескольких волчат, вполне хватало.
- Все, Лика, поигралась и хватит, отдай мальчика.
Лика легла головой на передние лапы и горестно закрыла глаза.
- Ты не грусти, девочка, - леший продолжал ее оглаживать, - Не грусти, вот мальчика заберем, сосать тебя некому будет, молоко иссякнет, а там и охота новая. Уж вожак твой постарается, опять при щенках будешь…
Хрипловатый голос коротышки ворковал, обволакивал, успокаивал. Волчица чутко подрагивала кончиками ушей.
- Да незачем ему теперь обратно? – Белесый опять завел свою песню, - Он же без ничего внутри, пустой. Кому он такой нужен? Говорю же, лучше пусть с волками живет. Без души оно так правильнее.
Я резко обернулся и занес меч.
- Еще учить будешь, душехлеб новоявленный!
Да только дальше замаха рука снова не пошла, не послушалась ведьмака. Или ведьмак сам не смог руку на мальчишку поднять?
- Пошел вон с глаз моих. И запомни: Зов я, как оказалось, очень хорошо чую. Поживу тут. И если только услышу еще раз – клянусь, ворочусь и изрублю. Как раз к тому времени поспеешь, уплотнишься для такого дела.
В этот момент волчица поднялась на ноги и, понуря лобастую голову, медленно потрусила обратно в чащу. Малыш удивленно посмотрел ей вслед и вдруг громко и басовито взвыл. Лика остановилась, словно хотела обернуться, но не стала этого делать и неслышно исчезла меж деревьев. Я подхватил вопящего мальчика, бесцеремонно сунул его в свободную торбу, притороченную к седлу, и единым махом вскочил кенну на спину.
- Ну вот, и ладушки…
С этими словами леший исчез, словно испарился. Насчет оплаты я ему вслед не крикнул, не напомнил. Не сделано дело пока…. Я поворотил Грача в сторону селища. И только хотел его пустить вскачь, как услышал за спиной.
- Спасибо тебе.
- За что? – я повернулся в седле.
Парень все еще стоял посреди поляны.
- Мне удалось от тебя отхлебнуть немного, поэтому голод поутих. Постараюсь продержаться подольше. А как будет потом – не знаю, не обессудь.
- Рубануть его, все-таки, - вяло подумал я, - Или…
Я махнул рукой и сердечно попрощался с Белесым.
- Увижу еще раз – убью.
Мальчуган в торбе, наверное, успел проголодаться. Во всяком случае, орал он не переставая, до самых Песищ! Пусть теперь с ним родители тетешкаются, а то от крика уже начала кружиться голова. Вообще за сегодняшний день я вполне мог остаться как без верхнего, так и без обычного слуха.
Лихо перемахивать через высокую ограду селища, придерживая коленом голосистую торбу с найденышем, я не решился и направился в объезд к затвору. Мальчик оказался с на удивление развитыми легкими. Подозреваю, что народ в Песищах начал собираться на торжественную встречу задолго до того, как Грач показался на опушке. Звуки, сопровождавшие нас во время следования вдоль поля, недвусмысленно давали понять даже самому тупому, что дело выгорело, и возвращается в селище не кто-нибудь, а победитель. И что пора бы выходить его встречать с радостными улыбками и киданием шапок вверх. Касательно же тех, кто был наиболее заинтересован в положительном решении вопроса – выходить и подкрепить радостные улыбки позваниванием кошелька, столь сладостным уху мага на вольных хлебах. Люди так и поступили. И стар и млад побросали все дела и столпились у самого затвора. В первых рядах растерянно маячили щуплый папаша и несчастная мать младенца, которая не преминула броситься чуть ли под ноги кенну, от чего тот встал на дыбы, опасаясь ненароком на нее наступить. Я соскочил с седла. Ор мальчишки до того осточертел, что я не стал его вытаскивать и торжественно водружать в лоно семьи. Вместо этого – перерезал лямки торбы, всучил мамаше ее отпрыска прямо в мешке и под уздцы потащил верного скакуна в направлении корчмы. От восторгов и благодарностей на месте надо было избавляться как можно скорее и решительнее. Я давно уже поставил за правило получать плату исключительно в питейном заведении. За столом и за доброй чаркой в компании с нанимателем. Который, между прочим, встречать меня не выбежал. Под выпивку ему будет куда труднее кобениться с оплатой и пытаться отторговать себе хоть малую толику обратно. Толпа почтительно расступилась, и казалось, что вожделенный стаканчик сморкача уже почти у меня в ладони. Но не успел сделать и пары десятков шагов, как сзади послышался громкий испуганный крик. Я резко оглянулся.
Счастливая мамаша чуть ни облизывала собственное потерянное, было, дитя. Однако мальчик вовсе не разделял радостных чувств. Он внимательно обнюхал лицо женщины и принялся отталкиваться от нее руками и ногами как котенок, которого тискает излишне любвеобильная девчонка. И, в конце концов, когда мать все-таки прижала малыша к себе, он пребольно укусил ее за шею. И немедленно оба громко заорали.
Увидев такое дело, я даже вспотел от ужаса. Бросился назад сквозь уже не столько благодушную толпу, бесцеремонно выхватил младенца из рук опешившей матери и, зажав его подмышкой, свободной рукой задрал повыше укушенный подбородок. Нет, след от зубов совсем не характерный. И кожа не прокушена, и место не то. Да и не укус это. Так, больше кожа защемлена. Синяк, конечно, будет, но это не страшно. Не теряя времени, пока никто не очухался, положил мальчишку наземь и пальцами раскрыл ему рот. Слава тебе, Матерь Первородная! Клыков, как и положено в этом возрасте, не было. А должны были иметь место, если… Хорош же я был, принеся такой подарочек прямо в селище, если Белесый вопреки собственным байкам пил все-таки кровь!
Пахнуло сладким ладаном, и над ухом раздался негромкий голос.
- У молодого ведьмака, как я понимаю, не все ладится?
Я повернулся. Рядом мной стоял, вернее, не стоял, а уже склонился над малышом местный духовник. Вот он какой, Март! Высокий, не без дородности, сразу видно, что здоров как тролль. Не молод - вон седина и в голову и в бороду серебряными змейками уже проползла. Духовник поднял глаза.
- Плохо. Я не чувствую в нем принадлежности. Хотя сам осенял.
Я встал и отряхнул колени.
- Не мое дело. А в чем незадача? Осени его еще раз. Не убудет же?
- Осенять и знак нательный возлагать можно только на принадлежащего. А мальчонка в этом смысле пуст как полено. Без души.
Я кивнул. От кивка голову почему-то повело в сторону, едва на ногах удержался. Немного затошнило. С голоду что ль?
- Так сделай его принадлежащим.
Март тоже поднялся и начал распоряжаться. Парой слов он разогнал любопытствующую толпу. Никто и пикнуть не посмел, улица мгновенно опустела.
- Бери дитя, дочь моя, - приказал духовник уже завывшей как по покойнику женщине. И уже мающемуся мужичку, - Бегом домой! Лампады засветить, да смотри, чтоб масла было достаточно. Лики из угла – на притолоку! Стол семейный от посуды избавить, скатерть долой! Да живо мне!
И медленно пошел вслед убежавшему мужичку, подметая дорогу длиннополым одеянием. Не обернулся, но махнул рукой и мне, дескать, идем, понадобишься. Я пожал плечами и медленно полез на Грача. Ноги почему-то стали совсем ватными.
Сколько надо времени, чтоб всего-то полселища прошагать? Однако строгий наказ папашей мальчика был выполнен к нашему появлению в точности. Март, нагнул голову, чтобы не зацепить лбом за косяк, шагнул в дом и осенил его с порога широким знамением.
- На стол непринадлежного, дочь моя! – Март прямо в угол сбросил верхний плащ, остался в груботканой рясе темного цвета, засучил рукава, еще раз широко осенил округу и повернулся ко мне. Я как раз переступал через порог, не преминув, как обычно, зацепиться рукояткой меча за притолоку. Духовник поморщился на нехорошую примету.
- Как сказано у святого Упа-Многознатца?
Я покачал головой. В список развлечений в Лекториуме святые писания включены не были. Голова кружилась все сильнее, со лба на кончик носа поползла злая холодная капля пота.
- А сказано у него так: «… узря деву, шествующую от источника с порожним кувшином, убедись, что пуст кувшин не по ее лености, а по причине ключа иссыхания. И восполни ее сосуд из фляги своей дорожной и скудной…»
- Ну, это не дева на столе ногами сучит, - Март прекратил терзать собственную память и перешел на обычную речь, - Так восполним же его кувшин из фляг собственных. Становись, ведьмак, напротив.
Ясно, духовник решил устроить мальчишке нечто вроде того, что я когда-то проделал с умирающим Грачом. Ну, может быть, с небольшими отличиями. Непонятно, правда, зачем ему в этом деле незнакомый молодой ведьмак? Впрочем… Я попытался встать, но понял, что не могу.
- Зачем я тебе, духовник?
- Восполнять сосуд надо силами разного направления. Если брать их только от меня, то получится ангел во плоти, - самонадеянно пояснил Март, - Представляешь себе его жизнь в селе? Блажной получится…
Мне стало ясно, откуда у Грача взялся такой очаровательный характер. Но ничего не поделаешь, тогда искать себе в пару духовника времени не было.
- Тогда, если нужен помощник, зови Букаря, - еле шевеля губами, прохрипел я, - Развозит меня. Не пойму, с чего…
Духовник опять поморщился, словно я предложил ему выпить стопку, а закусить - стелькой из собственного сапога. Он уже открыл рот, чтобы послать за старым магом папашу-на-побегушках, но, вот уж правду говорят, что, помяни рогатого, а он уж тут как тут.
- Что, пуст малец? – с порога раздался голос Букаря. Из-под кустистых бровей посверкивали вертикальные зрачки, вовсе не пылающие любовью и благорасположением к духовнику, - Совсем пустой?
- Не видишь?
- Вижу, потому и пришел. Ладно, становись напротив, Март. Время не терпит, а наши с тобой дела мальчишки не касаются, - ведьмак тоже скинул в угол кожух и остался в просторной льняной рубахе не первой свежести. В помещении явственно потянуло потом, причем, почему-то, конским…
- Ты, женщина, это… - ведьмак по примеру служителя храма высоко засучил рукава, - Пока суд да дело, напои чем-нибудь бодрящим этого помирашку.
Букарь кивнул в мою сторону.
- Не видишь, молодой маг, сына твоего спаситель-избавитель, зенки закатывать вздумал? Неровен час, запрокинется – с тебя спрошу.
И повернулся к духовнику. Молодая женщина, до этого еще не решившая, плакать или молчать, и стоявшая столбом в углу, словно очнулась. Надобность в привычных действиях быстро вывела ее из оцепенения. Пиница, так звали хозяйку, заметалась, проворно поставила в печь чугунок с водой и покрошила туда каких-то сомнительных сухих трав. Несмотря на отвратительное самочувствие, я молча поклялся, что этот вениковый отвар в меня вольют лишь в мертвого. Один только вид скверно высушенных растений вызывал резонные сомнения в их полезности. Я живо представил, что придется это выпить, и уже от этого только почувствовал себя не в пример лучше. Во всяком случае, сил на один, последний прыжок в окно хватить должно.
Да что ж меня так повело-то? Правда, ощущения насквозь знакомые. Тоже самое было, когда по молодости, недостатку опыта и избытку самомнения я позволил нарце вцепиться себе в ногу. Давняя уж история, но запомнилась тем, что навсегда отучила недооценивать нежить и переоценивать самое себя.
То лето вышло совсем не хлебное. Пришлось изрядно потрудить ноги Грача, разыскивая самую скудную работу. Да и попадалось все больше какая-то мелочь, позволявшая только свести концы с концами и не помереть с голоду. Пуганул пару мокоров с козьей тропы. Приструнил стайку молодых кикимор, которые невесть с чего взялись лошадям гривы заплетать, да еще в липоцвет, что совершено для них не характерно. Еще хорошо, что кенн в полной мере проявил свои порочные наклонности и умудрялся красть себе пропитание, где только можно. То в темноте на чьем-то поле попасется, а то и пасеку обчистит. При этом ему удавалось в нужное время принять такой невинный вид, что никто и подумать не мог, что проказничает именно это худое и скромное животное. Более того, сердобольные хозяйки выносили ему под фартуком то краюшку подсоленного хлеба, то что-нибудь из корнеплодов. В общем, складывалось впечатление, что наиболее зловредная нечисть по непонятным причинам решила этим летом отдохнуть от трудов и набраться сил. Глупая, но ласкающая душу мысль о том, что погань перепугалась и попряталась, узнав о моем появлении в округе, не помогала. Потому что жрать хотелось все равно, и даже во сне.
Занесла нас, в конце концов, судьба в предгорье Пятиглавья. Миленькое место. Пограничье. Как раз тут и были последние людские поселения. Дальше, от утесов, начиналась уже не наша вотчина. Вечерело и, хотя светило еще не улепетнуло за крайнюю Голову, уже потягивало прохладой. Грач шуршал лапами по тучной траве долины, сам направляясь к видневшемуся вдали поселку. Количество домов в нем обещало и корчму и ужин. Пусть и скудный, как раз по состоянию кошелька. Я уже сглотнул голодную слюну, как в нос ударил совершенно неаппетитный аромат. Его источник не заставил себя долго искать. Это была почти целая, но тщательно выпотрошенная овца, которая, судя по запаху, пролежала здесь несколько дней. Я соскочил с седла и, превознемогая брезгливость, приблизился к трупу. Волоски на предплечьях встали дыбом. Однако кенн был спокоен. Значит, неизвестный пока овцеед поблизости не ошивался. Интересно, кто это тут у нас так пообедал? На волков не похоже. Во-первых, лето на дворе, во-вторых - не оставили бы серые столько мяса пропадать. Рачительные звери. Порот? Вер? Спиц? Нет, они тоже до мяса охочи. И уж тем более до тронувшегося. Муля? Альп? Тоже не похоже. Эти - завзятые кровопийцы, всем прочим не интересуются. Я присел над останками, еще раз их внимательно осмотрел. Нарца. Кроме нее – некому. И по времени года подходит и по виду трупа.
Нарца – странное порождение Тьмы, возникающее невесть из чего и невесть от чего. Старые маги утверждали, что эта напасть появляется при совпадении целого набора условий, включающего объединенные грехи местных жителей, какое-то там положение луны, определенное время года и так далее. На самом деле все было гораздо проще. Нарца перед тем, как у нее начнется гон, должна как следует отъесться, поскольку вынашивает детенышей она исключительно на темной стороне и при этом совсем ничем не питается. Вот и выходит нагуливать жиры в наш мир, где это делать куда проще и сподручнее. Это свирепый, кровожадный зверь с телом барса, а голова и хвост – как у хищной ящерицы, покрытые чешуей. На каждой челюсти – по два ряда острейших конических зубов, способных как раз вырывать из добычи куски, а не отгрызать или отжевывать. Потому-то она в основном и пользует у жертвы печенку и прочий ливер. А с мышцами не связывается. Возни много – пока от костей отдерешь...
Я вскочил кенну на спину и направился в селение. И есть хотелось до потери сознания, и предупредить надо жителей, если еще не знают, кто в округе объявился. Ну и оставаться в темном поле наедине с таким подарочком не годится даже для ведьмака. Слишком опасно. Эх, хорошо бы еще, у них мага не оказалось. Тогда и наняться можно будет, чтоб зверя уничтожить. Тут попахивает весьма крупной суммой. Начало было положено как нельзя более благоприятно. И ведьмака своего в Лычанах (так называлось село) не было, и попал я туда как раз в самый разгар событий. Привычно взяв правильно направление на корчму, я обратил внимание, что улица пуста, а за заборами что-то не слышится обычной жизнедеятельности. То есть, печи топятся – дымок из дымоходов вьется, а тишина. Ни детишки не возятся, ни псы цепями не звенят. Оказалось, что уж который день народ без особой надобности за калитку не выходит. Напуганы люди. Хотя для нарцы никакой забор не помеха. Прыгает зверь почище кошки.
В этот вечер на улице возле корчмы собрались мужики решать, как жить дальше. Ору и споров было много, да толку почти никакого. Все были уверены, что пропажа скота – волчья работа. Вот и решали вопрос, каким образом облаву устроить, чтоб супостатов в долине повывести. Сразу было видно, что серьезных охотников тут раз-два и обчелся, иначе не предлагались бы столь вздорные способы победить напасть. Последней каплей, переполнившей чашу народного терпения, были два трупа местных пьяниц. Их обнаружили поутру прямо у околицы точно в таком же виде, в каком я нашел овцу, только пока без запаха. Помри они в зимнюю пору по дороге домой от мороза, никто бы и не почесался: никчемные людишки, мало кому нужные, гораздые только сморкач глотать, да денег на него у ухайдаканных жен выканючивать. Но тут – совсем иное дело.
Несмотря на свист в желудке, пора было брать инициативу в собственные руки. Я протолкался в середку сборища и пожелал узнать, кто тут главный. Селищенским головой оказался коренастый мужик повыше меня на полголовы, с красной рожей, мохнатой бородищей и слегка покрасневшими васильковыми глазами. С трех шагов чувствовалось, что перед самой сходкой он щедро взбодрил себя свежевыгнанным самогоном.
- О! – Голова внимательно меня рассмотрел и обдал душистой сивухой, - О! Узнаю по глазам молодого ведьмака. Я, так полагаю, что работы жаждешь, маг?
Сходка оживилась.
- Возьмешься волков извести? Видишь же, охотники тут собрались те еще. А тебе – сподручнее. За ценой не постоим. Только не зарывайся. Народ мы не бедный, но и совесть надо иметь.
- Совесть моя тут вовсе ни при чем, - я задумчиво почесал нос, - Во-первых, я еще ни на что не согласился. А во-вторых я вас порадую – не в волках дело.
- Как это не в волках?! - тщедушный мужичонка, державший в руках не по росту большие вилы, аж подпрыгнул, - Какая ж дрянь тут такое вытворяет?
- Вот именно, что дрянь. У вас тут что, волков никогда не было? И что это они посреди сытного времени так расшалились?
В общем, я старательно обрисовал народу сложившуюся обстановку или собственные предположения. Вовсе, между прочим, не радужные.
- Эвона как, - протянул Голова, - Я и не слыхал про такое. А не брешешь? Нет? Ну, коли на то пошло, такой вопрос следует обсуждать обстоятельно, не на ногах. А ну-ка, двинем в корчму.
- Ты, ты и ты, - он ткнул пальцем в тщедушного и еще в пару мужчин поздоровее, - Пошли. Угощаю ради такого дела...
Ночь прошла спокойно. По крайней мере, трупов не прибавилось. Ни овечьих, ни людских. И то ладно. А поутру я вышел на охоту. Вытребовал себе семь дней и овцу-подманку. Грач остался в селе. Одноглазый корчмарь пообещал приглядеть за ним. Кенн в охоте на нарцу не поможет. Быстрого как ветер зверя не догнать даже ему. С седла эту нечисть тоже не достанешь. Поэтому скакун будет только обузой. Все равно, кроме как на приманку, нарцу не взять. Голова и его ближайшие помощники прониклись доверием к мнению ведьмака, скупиться не стали, пообещав за работу подобающую сумму. От задатка я по обыкновению отказался. Сначала дело, а развлекаться – после будем. На это голова только уважительно помотал бородой.
Два долгих дня мне пришлось мотаться по долине с овцой наподобие нищего пастуха. И пинками то и дело заставлять ее мемекать, зазывая хищника. Только на третий день уже у самых гор на влажной земле я увидел совсем свежий трехпалый след. Нарца явно пила из веселого ручья, бежавшего по камням поперек тропы. Рука медленно потянула из-за плеча фрой. Не успел я привстать, как из-за камней размазанной тенью хищник бросился на овцу. Не удивительно, что он не обратил внимания даже на мое присутствие – трое суток поста любого бы сделали неосторожным и неразборчивым. Баранье отродье оказалось на удивление проворным. Во всяком случае, от первого броска нарцы оно как-то увернулось, но не удержалось на ногах и кубарем полетело с высокого откоса, оставив меня наедине с обиженным и обозленным зверем. Лишившись кучерявой добычи, нарца, видимо, сочла, что я вполне могу возместить потерю. И, не теряя времени, прыгнула прямо на меня. Шаг в сторону, пируэт, и хищник проскочил мимо. Зато на довороте я чувствительно достал его по спине. Жаль, что не наповал. Раненый зверь круто развернулся и, не замедляя хода, снова бросился в атаку. Полагая, что только что проведенный удачный прием подарит мне победу, я приготовился повторить пируэт с последующим косым декстером. Вот оно, самомнение и почитание противника дурнее себя! Не тут-то было! Нарца в тот самый момент, когда я только начал поворот, вдруг резко затормозила и почти беспрепятственно вцепилась мне в ногу. Спасло только то обстоятельство, что я не выронил меч и вертикально направленным ударом прикончил зверюгу, вонзив клинок ей под затылочный бугор. В предсмертной судороге Нарца еще крепче сжала челюсти, едва не перекусив мне голень.
И не надо думать, что схватка была такой же длинной, как я рассказываю. Если бы кому пришлось посмотреть на нее со стороны, то он почти ничего бы и не увидел. С того самого момента, когда овца чудом увернулась от нарцы, события развивались так быстро, что были незаметны простому глазу. Полагаю, что сторонний наблюдатель увидел бы только неясный вихрь среди белого дня. Справиться с таким хищником может только неплохо подготовленный ведьмак, да и то, открыв верхнее зрение и двусложным заклинанием заставив тело двигаться намного быстрее. Порой это спасает жизнь, но требует столько сил, что потом их долго приходится восстанавливать. И мне оставалось лишь благодарить судьбу за то, что нарца всегда охотится в одиночку.
До того, как потерять сознание от боли, я успел лишь выдернуть из штанов ремень и перетянуть им ногу выше раны. На кровоостанавливающий заговор сил уже не хватило, и приходилось надеяться только на устройство для поддержки штанов. Так с мертвой нарцей, вцепившейся в ногу, я и завалился на камни.
Очнулся от ощущения, что кто-то с размаху мордует меня по лицу деревянной лопатой для провеивания зерна. Открыл глаза и увидел перед собой тролля, который действовал ладонью, действительно смахивающей на этот самый инструмент. Заметив, что я пришел в себя, тролль удовлетворенно хмыкнул, прекратил лечение и проговорил.
- Что, зараза, кончилось твое житье-бытье?
Выпученные глаза на здоровенной уродливой роже смотрели в разные стороны - одновременно и на мертвую нарцу и на меня. Не было ясно, кого он, собственно, имеет ввиду, называя заразой? Заразой, в конце концов, оказался хищник с чешуйчатой головой. Тролль нагнулся и, не обращая внимание на то, что от боли я чуть снова не отправился в обморок, своими здоровенными ручищами легко разомкнул челюсти хищника. Кровь из почти перекушенной ноги снова хлынула, но уже не так сильно. Видимо, перед тем как грохнуться на тропу, я успел, таки, прочитать заклинание репарации. Гора мяса внимательно рассмотрела мою ногу, немного подумала, если можно такое сказать про тролля, и смачно плюнула прямо на рану. От страшного жжения я едва не задохнулся, но кровь, как ни странно, перестала струиться совсем, а к боли в ноге прибавился отчаянный зуд – верный признак начавшегося заживления. Непонятно, правда, от чего оно началось? Действовало мое заклинание или слюна этого урода?
- Лихо ты ее, - похвалил новый знакомец, - Молодая, здоровая. Я уж и не знал, что делать. Ни жену, ни детей из пещеры не выпустишь. Хотел сам удавить, да не стал и пробовать. Прыти не хватило б…
Изъяснялся он довольно своеобразно, во всяком случае, то и дело было непонятно, что он имеет ввиду? В смысле, например, кого удавить.
- А сам-то не боишься в одиночку тут ходить? Зверь же серьезный.
Тролль покивал головой.
- А куды ж деться-то? Семья не кормлена. Вот и подрядился я возле Лычан пни корчевать. Здоровенные там пни. Мне-то – раз плюнуть, а людишки со своими клячами, хоть и пердят хором, по трое возятся, где я один управляюсь. Потому и плотют прилично, где еще заработок такой рядом с домом присмотришь? И, потом, я же посветлу…
Не знаю, как прыти, но силы у него точно хватило бы для того, чтобы разорвать зверюгу пополам. Или раздавить как яйцо, если сверху усядется.
- Ладно, - тролль не был расположен долго разговаривать, - В долину ты не дойдешь, так что, лучше у меня в пещере отлежись, не стеснишь. Тут недалеко. Да и темнеть начинает, как бы старуха моя, трясясь от страха, встречать не вышла. Ведь не знает еще…
С этими словами он сунул за пояс чудовищных размеров топор, бесцеремонно перекинул меня через плечо и понес вверх по тропе. Труп нарцы волокся следом – здоровяк хозяйственно намотал ее хвост себе на кулак.
- Бритву свою не посеешь?
Я молча помотал головой. Из ножен фрой могу вынуть только я. Ни сам собой, ни с чьей-либо помощью он их не покинет никогда.
- Чего ж ты не сказал в селище, что нарца в округе объявилась? Народ-то волков загонять собрался.
- Дык, не спрашивали же…
Мда-а-а…
Семья тролля встретила меня более чем гостеприимно. Хозяйка, столь же миловидная, как и ее супруг, только еще побольше размерами, была несказанно рада избавлению округи от «окаянной зверюги». Найдено было самое удобное (то есть, самое ровное) место на каменном полу, где меня и уложили на одной медвежьей шкуре, заботливо укрыв второй. Процесс заживления раны протекал бурно, отчего меня знобило, пробивало на пот и даже потряхивало. Так что, меховое покрывало, несмотря на вонючесть, пришлось как нельзя кстати. В глубине пещеры сидели стайкой и с любопытством рассматривали гостя четверо трольчат, один из которых оказался девочкой. Причем выделил я ее не по одежде, не по внешности и не по прическе. Просто она была единственной их всех, у кого из кармана штанов не торчала рогатка. Видя, что любопытство отпрысков плещет через край, мамаша повернулась к ним и многословно пообещала, что будет, если они побеспокоят раненого. Сказано было такое, что меня немедленно замутило. Убежденные в кровожадности матери, трольчата действительно не рисковали приблизиться ко мне ближе, чем на пару шагов. Во всяком случае, до следующего утра.
Выспался я прекрасно и проснулся сразу от двух ощущений. Во-первых, от зуда в ноге (боли уже почти не было, так что, надо думать, заживление проходило вполне удачно). Зато чесалась она так, что я с трудом удержался от соблазна запустить в нее ногти. Во-вторых (а может, во-первых) – от страшного голода, что с одной стороны понятно после вчерашней нагрузки, а с другой – терпеть было почти невозможно. Тем более что семья троллей с аппетитом завтракала. Каждый держал на коленях большую деревянную миску, энергично орудовал ложкой и с вызывающим зависть хлюпаньем уплетал благоухающую похлебку. Обнаружив, что я не сплю, троллиха снабдила меня такой же лоханью, так что ничего не оставалось делать, как последовать примеру остальных. Никогда не думал, что можно так быстро расправиться с завтраком. Я облизал ложку.
- Хорош бараний взвар!
Ваас (забыл упомянуть, что так звали главу семейства) воспитанно рыгнул и уставился на меня своими рачьими глазами.
- Какая баранина? Это ж твоя вчерашняя добыча!
От неожиданности я икнул и глазами стал похож на тролля.
- А чё? Мясо как мясо. Жестковато малёк, для жарки не подходит, а в суп - в самый раз.
Я прислушался к внутренностям. Особого протеста они не выказывали. Будем думать, что обойдется. Беспокоиться надо было о другом.
- От нее осталось хоть что-нибудь?
Упаси Мать Первородная, хозяйка успела останки вышвырнуть, скажем, в реку. В этом случае ногу мне перекусили совершенно бесплатно.
- Не, не боись. Мясо мы употребили как надо, а шкуру потом с собой заберешь.
Тролль смущенно почесал за ухом.
- И кости я прибрал вот… Посмотрел - хорошие кости, пористые. Ежели прокалить, то через них можно пуля три-четыре самогонки пропустить для очистки. [Пуль – мера емкости, равная примерно полутора литрам. Прим.ред.] Слеза получится! А, кстати…
- Сейчас я покажу тебе «кстати», пьяница недоделанный, что…
Тут троллиха пообещала такое, что было почище вчерашней страшилки для детей. Трольчата попятились, а похлебка у меня запросилась наружу. Однако глава семьи оказался менее доверчивым, нежели его потомство, и на грозные посулы только махнул рукой.
- Во-первых, не предложить гостю чарочку – некультурно.
- Но не с утра же!
- Цыть! А во-вторых, самогонку мы используем щас для лечения, чтоб нога заживала. А ну, неси того полотна на перевязку!
С этими словами Ваас извлек из ниши в глубине пещеры огромную бутыль емкостью не менее чем полведра. В ней колыхалась мутноватая жидкость, на которую тролль посмотрел с неподдельной любовью.
- Задирай штанину, а пока она там возится…
Воровато оглянувшись, тролль сделал прямо из горлышка ощутимый глоток и протянул сосуд мне.
- Давай, сначала глотни, потом на ногу попрыскаем.
Я посмотрел на уже почти затянувшуюся рану и решил, что прыскать не стоит – только добро переводить, и старательно отхлебнул. Глаза полезли на лоб.
- А?! Хороша? – гигант был доволен моим видом, - Это тебе не равнинный сморкач! Из эдельвейсов гоню.
- Это сколько же их надо? – изумился я.
- А скоко надо, стоко мальцы и принесут. Они у меня страсть до чего по горам прыгучие. Особенно Мина.
Я еще раз осмотрел ногу.
- Слышь, хозяйка? Не трать полотно зазря! Пусть лучше на воздухе подсыхает.
Троллиха проворчала что-то из темноты в глубине пещеры.
- Слушай, - самогонка была такой крепкой, что звенело в ушах, - Там, в котле ничего закусить не осталось?
- После моих оглоедов - вряд ли, но пошуруй. Только не расстраивайся, это бывает. Ты много крови потерял, поэтому без закуси трудно, понимаю.
Я поднялся и на удивление легко доковылял до очага. На дне большого казана действительно почти ничего не осталось, но ломтик мяса среди лаврушки и черемши разыскать все-таки удалось.
- А мне показалось, что ты за овцой по утру слазил.
- Какой овцой?
Пришлось поведать троллю о судьбе несчастной приманки.
- Скууле, слышишь, что гость говорит?! – заорал тролль жене, - Бери клопов и быстро на обрыв! Там жратва как есть пропадает. Живо, а то протухнет или, хуже того, попрет кто…
Не простучало мое сердце и пары сотен раз, как почти всю семейку словно ураганом вынесло наружу, а мы с хозяином остались в пещере. Наедине с пузатой бутылью и необходимостью пить без закуски. И именно по этой злой причине, а вовсе не из-за ноги, я смог собраться обратно в Лычаны лишь на следующее утро.
Обмен обещанных денег на шкуру нарцы прошел без обычных в таких случаях торгов. Одна из тех монеток до сих пор зашита у меня в поясе как вящее напоминание, что не следует ни недооценивать врага, ни переоценивать самое себя. А еще хуже бывает, когда делаешь это одновременно. Странно, многому нас учили в Лекториуме. Очень многому, а такой простой мысли преподать не удосужились.
Я предавался воспоминаниям, сидел на лавке и поглядывал на хозяйничающую Пиницу. Как бы она и вправду не претворила в жизнь пожелание старого ведьмака напоить меня той дрянью. Во всяком случае, аромат, доносившийся из печи, ну никакого желания лечиться не вызывал. Тем более что, пока я не двигался, голова понемногу приходила в себя и переставала смахивать на бурдюк с густой горячей похлебкой. Все было точно так, как и тогда, после хорошего кровопускания, устроенного мне нарцей. Тем временем, уже не обращая ни на кого внимания, духовник и ведьмак трудились. Зрелище, прямо скажем, было впечатляющим!
Старики стояли друг против друга с обеих сторон от мальчонки, который, как ни странно, совершенно перестал ерзать, спокойно лежал на столешнице и смотрел голубыми глазами в потолок. Пальцы их были причудливым образом переплетены, ладони лежали на груди мальчика, глаза закрыты. Только губы шевелились. Угадывались молитвы, читаемые духовником, и жесткий, требующий тщательного выговаривания, заговор в устах ведьмака. По покрасневшему лицу Марта катились потоки пота. Да, собственно, он весь был мокрый как заяц в половодье. Над спиной от насквозь пропотевшей рясы курился парок, а на пол с подола даже накапало небольшую лужицу. Букарь, напротив, был бледен как покойник и тоже курился. Только от него валила изморозь как в зимнюю стужу от открытой двери. Серебряный иней толстым слоем оседал на волосах, бровях и бороде. Вот силища-то! Понимающий человек, а я в этих делах разбирался, и неплохо, хорошо себе мог представить, что может случиться на стыке воздействий таких сильных в своем деле персонажей. Неудивительно, что брошенные ими когда-то друг другу проклятия сплелись в нечто противоестественное. И то, что из всего этого на свет появился всего лишь белесый подросток – большая удача. Теперь я уже не удивился бы, повстречав на поляне вместо Зовущего, скажем, отряд орков. Голов этак в двадцать...
- Ну, и хватит, - выдохнул ведьмак, отходя от стола.
Он поразминал затекшие пальцы. То же самое сделал и духовник, отвернувшись от коллеги. Мальчик спал.
- Уложи сына в тепло, женщина, - Март накинул верхнюю одежду на взмокшую рясу, чтобы не простудиться.
- Не знаю, как вас и благодарить, - Пиница нырнула с сонным мальчонкой за занавеску и вышла оттуда без него, но с двумя головками сыра, - Примите, спасители, от чистого сердца, не побрезгуйте.
Букарь фыркнул.
- Последние, небось?
Женщина переступила с ноги на ногу и потупилась. Ведьмак прервал увлекательное занятие - обламывание сосулек с бровей и бороды - и небрежно кинул ледышки в печь. Пшикнуло.
- Не надо ничего, верно, Букарь? – духовник поежился, - Если не трудно – поищи мне сухую рубаху. Завтра верну.
- Ага, - старый маг кивнул и впервые за все это время доброжелательно глянул на духовника, - Но нам с пресвятым Мартом будет приятно, если в виде благодарности ты родишь еще одного мальчика.
Пиница покраснела и, чтобы скрыть смущение, принялась искать место, куда пристроить сыр. Букарь еще раз осмотрел ее зад очень хозяйственным взглядом.
- Вижу, что нынче вечером как раз самое подходящее время тебе озаботиться.
- А уж я позабочусь, чтоб твой муж нынче вечером был дома, - встрял духовник и ухмыльнулся.
Пока хозяйка рылась в сундуке в поисках подходящего белья, ведьмак подошел ко мне и хихикнул.
- Ну, выпьешь травки? – он кивнул на печь, в которой продолжала кипеть отрава.
Я отчаянно замотал головой и с удовольствием отметил, что от этого никаких нехороших последствий с ней не приключилось.
- Вот и я думаю, не стоит.
С этими словами растелешенный по пояс Март прямо руками выхватил горшок из печи, выскочил за порог и выплеснул его содержимое.
- А не восстановить ли нам силы, друзья мои? Здесь нечем, а в корчме у меня открытый кредит…
Я посмотрел на старого ведьмака. Тот вдруг широко улыбнулся, так, что даже борода разъехалась в стороны, и шлепнул духовника по голому плечу.
- Перебьется твой кредит, Март. Мы с молодым Хантой тоже не голодранцы какие.
Через малое время, которого хватило как раз на то, чтобы глава местной церкви переоделся в сухое, Букарь разогрелся. Во всяком случае, иней за ушами исчез. Пиница наотрез оказалась отдавать духовникову рясу, клятвенно заверяя, что к завтрашнему дню будет она стирана, сушена и отвисится.
- Мать Первородная, надо было б и мне с постирушкой подсуетиться, - улыбнулся ведьмак уже на крыльце, но возвращаться, конечно же, не стал. Вместо этого он толкнул меня локтем и кивнул на двор.
- Во, гляди, ведьмак, как надо!
Прямо посреди двора в обществе двух девчушек-двойняшек блаженствовал Грач. Обе старшие сестры только что леченного мальчугана потчевали кенна. Они стояли плечом к плечу. Одна двумя руками держала полный подол с отборным овсом, другая – с морковкой и свеклой. Грач обстоятельно жрал то из одного подола, то из другого. При этом он не забывал подставлять шею и место промеж ушей для почесывания. На собственного хозяина этот негодяй не обратил никакого внимания и прекратил есть ничуть не раньше, чем убедился, что подолы опустели. Не по годам хозяйственные девчонки в один голос стали упрашивать меня оставить «лошадку» до завтра у них в деннике, чтобы почистить, расчесать и еще раз покормить. Дескать, тятюшка позволил. Сам тятюшка на глаза не показывался, и было ясно, что счастливое возвращение сына он нынче намерен отпраздновать пышно и отнюдь не дома. Я «дозволил» поухаживать за Грачом, и все трое вышли из калитки, двинувшись в известную сторону. Расценивать направление можно было как угодно. Угодно – к церкви, угодно – к корчме.
Весть о том, что за песищевских младенцев теперь можно не беспокоиться, послужила особому оживлению в корчме. Про беду и опасения люди старались молчать, но когда она миновала, в чем я пока еще сомневался, поделиться друг с другом радостью было вполне уместно. По мнению селян. Стол в центре помещения пустовал, явно ожидая нашу компанию, а корчмарь встретил нас с довольной рожей и в прекрасном настроении. Подавала молодая женщина с рябоватым лицом, поскольку руки хозяина заведения были заняты. На одной сидела маленькая девочка, внучка корчмаря, в другой он держал увесистый кошель, который тут же попытался вручить мне в качестве обещанной платы.
- Постой, - я отдвинул его руку, - Не станем торопиться, посмотрим, все ли ладно.
Старики, не обращая на меня внимания, пробирались к пустому столу.
- Эх, ведьмак! – почти пропел Солей, - Чего уж тут? Мальчонку обратно домой привез? Привез. Паська больше не кричит? Не кричит. В полдень – все как рукой сняло. Я сразу понял, сделал ведьмак дело. Так что…
- Ладно, - я забрал у него кошель, привязал к поясу и открыл на всякий случай верхний слух. Нет, тихо, - И все равно, надо еще понаблюдать, чем дело кончится. Будем считать, что я взял деньги на пока.
- Да ради Матери Первородной! Сколько угодно наблюдай, конечно, осторожность не помешает. Да, Паськ?
С этими словами он сложил из пальцев «козу» и пощекотал ими девочке живот. Та весело засмеялась, как это умеют делать только дети, демонстрируя беззубый рот, и принялась отпихивать дедову руку.
- Кулина, возьми Пасю, - крикнул он и передал внучку рябой женщине. Как я понял, матери, - Щас, самолично подам, присаживайся, ведьмак.
За спиной у меня Март и Букарь уже азартно колотили кулаками по столешнице, требуя немедленной выпивки. Я подсел рядом. И буквально через мгновение стол оказался заставленным и стопками со спиртным и обильной закуской. Пропустили по первой, сморкач метнулся в глотку обжигающей струей, и меня понемногу начало отпускать.
Распахнулась дверь и в корчме объявился счастливый папаша. Трезвый как стекло, но с явным настроением, судя по морде, быстро исправить это упущение. То есть, славно потрудиться как во славу семейного счастья, так и во изничтожение очередной порции дьявольской жидкости.
- Та-а-ак, - духовник поднялся и, не давая мужичонке достигнуть вожделенной стойки, ухватил его за локоток. Мне было страшно интересно, как Март будет убеждать радостного родителя вернуться домой и заняться супружескими обязанностями? Отчаянная решимость на лике селянина заставляла сомневаться в успешности этого мероприятия. Но мудрый духовник, прожив в селе достаточно долго, решил проблему просто и незамысловато. То есть, вышиб изумленного мужичка из корчмы в толчки, сопровождая это громкими и подробными наставлениями, как надо поступить в данный момент и что конкретно надо сделать по приходу домой. Корчма в полном составе взвыла от восторга и прилипла к окнам, наблюдая удивительную и редкую картину. Вообразите себе: совершенно трезвый человек почти вприпрыжку направлялся от дверей пивной к собственному дому. О таком положено судачить, вспоминать и приукрашивать выдуманными подробностями, по меньшей мере, полгода. Март снова принял благопристойный вид и под громкие овации чинно вернулся к столу.
- Наливайте, ведьмацкое отродье! Видели? Едва уговорил.
Я хихикнул.
- Интересно, кто сегодня мальчишке больше от себя напихал? – Букарь чокнулся с духовником, - Как думаешь?
- Ну, для этого надо подождать несколько лет, пока не подрастет. Но мне кажется, что я старался больше.
- Поглядим, поглядим, - старый ведьмак посмотрел в налитую стопку, помолчал немного и вдруг, не поднимая глаз, выпалил, - Прости меня, Март, за тот день. Сам не знаю, и чего тогда раздухарился?
- Да и я был хорош, уж ты не держи на меня зла...
Старики чокнулись еще раз. А мне вдруг послышался какой-то тихий, на грани ощущения, скулеж. Так скулит дворняга, которой наподдали сапогом. Не много ли за один день непонятных дальних звуков? И я опять приоткрыл верхний слух. Лучше бы этого не делал. Голова чуть не раскололась от отчаянного жалобного крика на одной ноте. Это зайцем-подранком кричал Белесый. Звук нарастал, разрывая мозг изнутри, и вдруг оборвался. Даже с верхним слухом наступила полная тишина. Звуки корчмы можно было всерьез не принимать. Я понял, что нет больше Белесого, оторвал ладони от лица, набулькал полную стойку и, ни с кем не чокаясь, молча опрокинул ее в себя. Старики посмотрели не меня. Духовник – с удивлением, а Букарь, кажется, что-то понял и криво усмехнулся. Я незаметно ему кивнул.
- А ты молодчина, Ханта, - старый ведьмак потрепал меня по плечу, - Уж поверь повидавшему виды магу, с таким чутьем далеко пойдешь. Только не останавливайся на достигнутом. Жизнь сама остановит.
Пьянка в корчме набирала обороты, становилось все шумнее. Март и Букарь что-то яростно обсуждали, чуть ли ни уперевшись лбами, ножом царапали что-то прямо на столешнице. Я отдыхал. От дурноты, которая исчезла вместе с воплем Зовущего. От напряжения, в которое вплываешь, используя верхний слух или верхнее зрение. От непонятной междоусобицы духовника и старого ведьмака. Много от чего. Зато тяжесть кошеля, неприятно оттягивающего пояс, превратилась в сплошное удовольствие. Я погладил пальцами упитанный бок теперь уж точно заработанного кошеля.
- Молодой ведьмак, а молодой ведьмак, - кто-то потянул меня сзади за локоть, - Обернись.
Я не торопясь, повернулся на лавке и увидел у собственного бедра лохматого домового. Рожица его была довольно противной, чуть перекошенной, глазенки сверкали как вороньи ягоды.
-Брысь, паскудник, - Букарь, не поворачивая головы и не показывая, что видит домового, привычно шикнул на нечисть и сразу потерял к ней всяческий интерес. Однако тот, хоть и присел в испуге, исчезать не спешил.
- Вот, молодой ведьмак, господин Броб велел передать, - домовой с трудом приподнял огромную для него ивовую корзинку, - Да бери скорее, а то и так еле допер! Железная она что ли?
- Что железная?
- Да ягода, пропади она пропадом! Все плечи провисли.
Я приподнял льняную тряпицу и обнаружил под ней отборную крупную бруснику. Даже не думал, что такая крупная бывает, постарались, значит, кикиморы-красотки мокрозадые. Приподнял корзинку – прав мохнорылый – уж больно тяжела для ягоды. Ясно, сдерживает свои обещания леший. Прислал под брусникой посуленную плату. Вскрыл, значит, уважаемый Броб лесную мошну. Я снова обернулся к невидимому для всех остальных, кроме ведьмака, домовому.
- Женат?
Тот кивнул.
- Тогда ягоду снесешь свой хозяйке. От меня. Пусть полакомится. А что под брусникой, не сочти за труд, в мою светелку доставь.
Домовой благодарно ощерился и, никем не замеченный, поволок корзинку куда-то в темень. Знаменуя сделанную работу, корчмарев кошель на поясе у меня счел, что пора похудеть и начал щекотать поясницу. Теперь уже с легкой душой я извлек монетку.
- Эй! Хозяин! Пополни-ка наш кувшин! Уважаемые, вы чем продолжить предпочитаете? Сморкачем или медицей?
Но ни духовник, ни ведьмак не обратили на меня никакого внимания. Совсем как простые обыватели они, пуча друг на друга глаза, старательно и довольно стройно выводили «Маленькую вдову».