За гранью той минуты

      

        Посвящается моей сестре Н.Э.
                ***               

И  что  же  там – за  гранью  века:
Восторг?  Смятенье?  Торжество?
Одна  к  другой  качнулась  стрелка.
Что  изменилось?  Ничего.

Лишь  тень  испуганно  метнулась
От  искр  бенгальского  огня,
Лишь  ветка  ёлки  содрогнулась,
Стеклянный  шарик  оброня.

Лишь  капля  капнула  из  крана
И  засверкала,  как  слеза,
Лишь  кошка  пристально  и  странно
Вдруг  заглянула  мне  в  глаза.

Я – здесь,  за  гранью  той  минуты.
Меня  ТАМ  нет.  Меня  ТАМ  нет.
Лишь  ТЫ  ОТТУДА  бесприютно,
Прощально  смотришь  мне  вослед.

Что  здесь?  Что  здесь – за  гранью  века?
Ещё  бокал  мой  вознесён,
Но  отошла  от  стрелки  стрелка -
И  изменилось  тихо…  всё.

А. Сидоренко


               






         
                ЯСНАЯ  ТИШИНА


         Если честно, то мне совестно за то , что я так бесцеремонно ворвалась в жизнь этих людей и стала частью их жизни. А они стали частью меня.
Сегодня 31е декабря. Уже одиннадцать. Ещё чуть-чуть и я переступлю грань в новый 200… год. Странно звучит, не правда ли: переступлю. Но по-другому не сказать, ведь я встречаю новый год одна под окнами высокого дома и смотрю вверх на золотые стёкла, которые зажглись в этот вечер. Наверняка там… ёлка, шампанское, подарки, которые родители дарят своим детям на этот праздник…
         Темно…
         Высоко…
         Ясно…
         Горят на небе окна, как звёзды, и улыбаются будто мне.
         Всё так спокойно. Даже дыхание перехватывает от необыкновенной высоты, тихого стремления куда-то.
         Волосы спутались и прилипли к щекам, пропитанным слезами и снегом.
         Вот и всё…

       1

Я сидела на полу, у дивана, поджав под себя ноги и обхватив плечи руками. Мои раздумья рвались куда-то, не имея точного направления. Было немного одиноко и скучно вот так печально, сквозь сброшенные на лицо волосы, глядеть на задёрнутые шторы. Они мне будто дышать мешали. Я медленно задыхалась. Сердце спокойно и ровно стучалось в меня, будто просило открыть ему какую-нибудь дверь, но я молчала. Сильнее и сильнее я вжималась спиной в сидение мягкого дивана, еле улавливая движения скользящей по комнате тишины.


В другой комнате послышались отдалённые голоса трёх человек: Николая Алексеевича, Гали и Кирюшки, который тоже принимал участие в приготовлении завтрашнего праздника.
Дверь в комнату была открыта, но всё равно чувствовалась некая изоляция от всего внешнего мира, окружающего меня.
Я услышала осторожные шаги. Кто-то маленький подкрадывался ко мне. Но я не обернулась.
- Лариса, вы пойдёте с нами чай пить? – послышалось за правым плечом.
Я подняла голову и увидела Кирюшку с котом на руках.
- Мурзик тоже с нами будет, - сказал мальчик улыбчиво и как-то неуверенно посмотрел на меня.
Весь такой маленький, круглый, с огромными круглыми глазами, он был похож на медвежонка. Он ждал ответа, а я молчала.
- А почему вы плачете? – медленно и удивлённо спросил он, и я заметила жалость в этих круглых глазах, такую жалость, которая бывает, когда у птицы прострелено крыло. Теряешься и не знаешь, чем ты можешь ей помочь, тем более, когда она не даётся в руки.
Я взяла Кирюшку за руку и почувствовала в своей ладони тепло кошачьего меха. Мурзик, как барон, растянулся на руках у мальчика, тихонько мурлыкая от удовольствия. Кирюшка почему-то долго и внимательно смотрел на меня, а потом как-то по-детски поджав нижнюю губу, выбежал из комнаты.
Я снова опустила голову. Перед глазами – сеть волос. На окне – штора.
В другой комнате на миг всё затихло, но потом снова как-то резко ожило. Послышались голоса, знакомые и тихие, будто снег.
Я не могла сдвинуться с места. Я лишь сильнее подобрала ноги под себя и плотнее спиной прижалась к дивану.
Свет в комнате, где я сидела, был включён. Ничего больше вокруг не было. Отчего- то снова очень тихо и глухо. Устремлённые в пол глаза сквозь плёнку слёз. И тень чьей-то руки, отпечатком застывшая над моей головой. Я не обернулась.
Эта же тень потянулась к моему лицу и осторожно убрала с него тёмные пряди волос. Какой-то высокий человек, отчего-то казавшийся мне серым, присел на корточки рядом со мной и заглянул в мои, изумрудные от слёз, глаза. Я их опустила. Он склонил голову к правому плечу, чтобы лучше видеть мои слёзы. Я не хотела портить ему праздник и не хотела, чтобы мои слёзы были замечены.
-Что- то случилось? – спросил он, проводя осторожными пальцами по моей щеке.
Я молчала. Сейчас я чувствовала себя слишком взрослой. Он не знал, почему я плачу. А я – не объясняла, как будто ждала услышать объяснения от него. Но какое я на это имела право? Ведь это был Николай Алексеевич – мой преподаватель живописи.
Сейчас он смотрел на меня весь такой серый, мягкий, своими глубокими серыми глазами и наверняка обвинял себя в чём-то, в чём был совершенно не повинен. Мне было от этого неловко. Я же ему НИКТО, только ученица. И он мне ничего не должен. А я сейчас должна объяснить ему, что со мной происходит ( такое ощущение, будто мы находимся на уроке, и мне нужно отвечать, а я – не готова ).
Молчу. И от этого становится ещё тяжелее. А Николай Алексеевич теребит мои волосы, разбросанные по плечам. Тушь потекла. На моём лице стали появляться грязные разводы.
- Пожалуйста, не молчи, - как-то взволнованно, шёпотом, произнёс Николай Алексеевич, и волна совсем близкого тёплого дыхания хлынула мне в лицо.
Я закрыла глаза, и из них, как бабочки, выпорхнули ещё четыре  чёрные капельки и усмирились на моём рабочем  халате.
- Лариса… - не договорил Николай Алексеевич, взяв меня за плечи. – Я знаю…точнее, понимаю…Знаешь, не нужно жертвовать из-за…
Я открыла глаза, устремив их в серый взор.
Там было горько, однообразно, молчаливо. Мои глаза остановили фразу, которую он хотел договорить, но не смог. Недосказанность. И вновь – тишина.
- Я пойму, Лариса, - вдруг снова сказал Николай Алексеевич ещё более грустно и сдавленно.
- Нет! – шёпотом прокричала я. – Вы уже ничего не поймёте!
Неровное дыхание сбивало слова в одну кучу, и порой я ничего не могла сказать чётко и внятно.
- Пойми, Лариса, я не для… - и он снова не договорил, а лишь потянулся ко мне и обнял.
Я прижалась щекой к нему, мягкому, серому, тёплому. Мне было хорошо. Я нашла свой приют, но эти слова звучали в моей голове снова недосказанно: « Пойми, Лариса, я не для…ТЕБЯ». Но почему? Что случилось?
- Вы мне не верите? – спросила я. – Тогда зачем вы… С чего вы взяли это? – я упёрлась ладонями в грудь Николая Алексеевича, отстраняя его от себя. – Дело совсем в другом.
Он молчал. Теперь я не чувствовала себя взрослой. Я продолжала оставаться для него ученицей и ощущала это сейчас на себе всё сильнее. Теперь я отчитывалась перед ним.
- Вы не можете так… со мной… я… - я замолчала. – Зачем вы так… я… зря… Извините…
Я поднялась на ноги и с жалостью и грустью посмотрела на Николая Алексеевича.
В его серых глазах возник вопрос « куда?» и мгновенная надежда вырвалась из глаз, остановившись на мне.
- Простите меня, но…
Я вышла из комнаты быстрым шагом.
Галя, дочь Николая Алексеевича ( мы с ней были одного возраста ), вся очень белая, будто Снегурка, колдовала над ёлкой, украшая её разноцветными шарами и мишурой, - увидела меня в таком состоянии, и её рука замерла, занесённая в воздухе. Её немного холодный взгляд, с синей искоркой, скользнул по мне, - он будто бы поранил, но боль почти сразу притупилась. Галя убрала мешавшие ей волосы за ухо и мимоходом спросила:
- Ты куда?
- Не знаю, - сдавленно прошептала я и быстро стала одеваться.
Я подошла к зеркалу и тут же шарахнулась в сторону: на меня оттуда смотрела совершенно незнакомая мне девушка в голубом свитере и в чёрных джинсах. Волосы её были растрёпаны. Тушь всё ещё продолжала стекать и теперь пачкать свитер. Красные глаза…
Я подошла к Гале и как-то виновато посмотрела на неё.
- Прости меня… Я не хотела…Нет, честно.
- Да ладно, - спустя какое-то время произнесла она.
- Я пойду.
Было такое чувство, будто я спрашивала разрешения на то, чтобы уйти. Мне было не по себе.
Тут подбежал маленький Кирюшка с Мурзиком на руках.
- А вы куда?
Я не смогла ничего ответить. Я присела на корточки и снова взяла его за руку.
- Это тебе, - протянула брелок от своих ключей. – С новым годом, - мне пришлось улыбнуться этим глазам, огромным, как море, бескрайним, бесконечным.
Мальчик смотрел на меня не отрываясь, а потом, выпустив из рук кота, бросился к своему шкафчику, торопливо опустился на колени, шумно открыл его  и, что-то схватив оттуда, подбежал снова ко мне.
Из другой комнаты показался Николай Алексеевич, серый, как туча, и очень грустный, задумчивый. Он остановился, глядя на меня и на Кирюшку.
- Вот. Это вам. С новым годом, - мальчик сунул мне в руки мягкую игрушку – медвежонка и добавил: - Это моя любимая.
Кирюшка помолчал и спросил:
- А вы завтра придёте к нам?
Отец, сын и дочь смотрели на меня, а я сидела на корточках и ничего не могла ответить.
« Новый год, новый год, » - вертелось у меня в голове.
- Да, - коротко ответила я , но Николай Алексеевич, да и Галя наверное тоже, поняли, что это не так.
Мальчик смотрел на меня глазами полными слёз, прижавшись к папе.
Я поднялась и осторожно пошла в коридор. Надев пальто, берет и ботинки, я отперла дверь и хотела идти, как почувствовала руку Кирюшки  на своей руке. Мальчик потянулся ко мне, чтобы обнять. Я наклонилась, прижав его к себе.                Я не знала, что мне делать. Я не могла уже уйти, однако, позвав Галю, я попросила закрыть за мной дверь.               
- Прости меня, я не хотела.
Галя посмотрела на меня своими глазами Снегурки и сказала, вздохнув:
- Да что я… Это он, - она кивнула в сторону комнаты. Галя произнесла это так, будто в чём-то винила себя. Я это ясно почувствовала. Она добавила: - Может быть ты останешься?
- Нет, - коротко ответила я. – Ухожу.
- Счастливого нового года.
- Спасибо. Тебе тоже.
Я вышла на площадку, а в спину мне прозвучали слова « он любит тебя», и , как выстрел, прогремел хлопок дверей.
Я закрыла глаза, но не обернулась.
« Ухожу, ухожу, - билось у меня внутри будто в лихорадке, - ухожу».
Я спустилась по лестнице. Медленно вышла из подъезда.
На улице шёл снег, мягкий и приятный, показавшийся мне немного серым – но только на время, а мою удаляющуюся спину провожали высокие окна, смотревшие на меня своими серыми глазами. А я уходила не оборачиваясь. Потому что боялась.


2

Переночевала я у подруги ( домой идти не хотелось, да и не зачем). Вот такой вот у меня новый год. Молчу. Тихо. Алиса поинтересовалась, что произошло. Я рассказала. Но во избежание утренних расспросов, успокоений и поддержки со стороны подруги, я ушла рано утром, едва рассвело.
Я скиталась весь день по городу. Жутко замёрзла. Грелась, как нищая в церкви, которая стоит на берегу реки. Вот, пожалуй, и всё.
Целый день я пыталась… Да, целый день я пыталась забыть всё и вся, но…

3
        …Вечером я вернулась к этому же дому, к этим же высоким окнам, светящим мне будто издалека. Я смотрела в них, как будто во вчерашние глаза, которые уже были золотыми, а не серыми… Я смотрела на ЧУЖОЕ теперь мне окно. Я не должна была, но…я  вернулась. Ноги сами привели сюда.
Что же теперь там? Как? Без меня… Они – вместе. Они – ОДНИ…без меня… А я – без них.
Вот она, мягкая игрушка – медвежонок, которую мне вчера подарил Кирюшка ( господи, я его так полюбила! ). Маленькая искорка Снегурки в глазах Гали…( по отношению ко мне, или просто? ). «Он любит тебя,» - вспомнилось мне. И хлопок дверью ( такое чувство, что душу прищемили дверями, и вот теперь она бьётся, а вырваться – не может)…
Если честно, то мне совестно за то, что я так бесцеремонно ворвалась в жизнь этих людей и стала частью их жизни. А они – стали частью меня.
Сегодня 31е декабря. Уже одиннадцать. Ещё чуть-чуть – и я переступлю грань в новый 200… год. Странно звучит: переступлю. Но по-другому не сказать, ведь я встречаю новый год одна под окнами высокого дома и смотрю вверх на золотые стёкла, которые зажглись в этот вечер. Наверняка там…ёлка, шампанское, подарки, которые родители дарят своим детям на этот праздник…
Темно…
Высоко…
Ясно…
Горят на небе окна, как звёзды, и улыбаются будто мне.
Всё так спокойно. Даже дыхание перехватывает от необыкновенной высоты и тихого стремления куда-то.
Волосы спутались и прилипли к щекам, пропитанным слезами и снегом…
Вот и всё…
И я вновь поднимаю глаза. Вижу будто лёгкая занавеска медленно дышит, колышется, но около неё никого нет. Словно призрак.
Ну что ж, я поздравляю Тебя с новым годом. Желаю Тебе всего самого доброго и радостного, необыкновенно счастливого и вечного. Молюсь за тебя, молюсь…
Ветер и снег удерживали меня за руки. Я тяжело вздохнула.
Вот мой праздник вокруг меня: снег, деревья, фонари и даже небо – всё это сейчас принадлежит мне. Но мне этого не надо. Готова даже поверить в то, что моя жизнь мне тоже не ну3жна. Зачем?
Но ведь так было нужно…
Сейчас я, наверное, сама, как тень, которая скользит по снегу. Но её нет. Это выдумка. Моя жизнь – выдумка. Игра. Но каковы правила этой игры! Какие цены!.. Невозможные. Но самая огромная плата за то чувство, в котором я обрела жизнь и почувствовала себя человеком. Теперь нет этой жизни. Нет меня…
- Молюсь, - вслух повторила я и устремила глаза на дверь подъезда, которая с шумом распахнулась, и мне навстречу выбежал серый человек в одном свитере и остановился, тяжело дыша. Моё дыхание рвалось наружу отрывистыми тяжёлыми дышками. Я замерла, боясь пошевелиться.
- Лариса! – шёпотом прокричал он. – Останься... Люблю...




         
                30 – 31 декабря 2001 г.