Где ты, жизнь?..

Старики...


                Где ты, жизнь?..

      Кто ж я теперь? Кто? Дряхлый одинокий старик без имени, без звания... Эх, жизнь... Что была ты, что не было тебя - один леший.
Плохо мне, очень плохо. Не с кем пообщаться: ни семьи, ни друзей... Семья погибла ещё в сорок втором. Жена погибла, Настасьюшка  моя, доченьки мои - Катюша да Марья. Один я теперь, совсем один.

      Был, конечно, один человек. Да и человек-то не особо какой, а так, пройдоха, пропойца несчастный. Васёк-кочегар. Этот раньше заходил частенько. Бывало, зайдёт под кончину дня и зовёт выпить с ним пивка, либо вовсе чего погорячее. Я ему втолковываю, мол, нельзя мне - сердце больное, а он пуще зовёт-утруждается: ты, мол, Семён, помалкивай,я в энтих делах бывший спец - говорю тебе, ничего не будет с твоим сердцем, стучит и пускай стучит дальше. Выпивал я с ним, бывало - не скрою греха.

      Но вот и его не стало. Молвят, несчастный случай. Пьяный под вагон с углём залез и заснул, а вагоны-от и потащили куда-нто дрезиной, вроде. Распороло беднягу до ужаса. И вспоминать-то страшно. Хоронили всей деревней. Жалко его, но ведь, как жизнь проживёшь, так и помрёшь. Стал быть,собаке собачья смерть, прости Господи.

      М-да... Жизнь-житуха, на что только ты даёшься нам, людям? Чтоб свести с ума да и бросить одного посреди боли и обид... Выходит, так.

      Раньше-то и жизнь, вроде, лучше была: полна деревня молодёжи, всюду гулянки, свадьбы да гадания. А сейчас-от что осталось? Деревня пуста: два дома жилых всего - мой да Прасковьин. К ей-то летом внуки там да правнуки ездют. Не особо скучает. Только вот тоже плоха стала, всё на сердце да ноги жалуется. Как бы не померла - один совершенно останусь в этой забытой деревушке.

      Помню и очень часто вспоминаю грозную Отечественную. Чего только и ни видывал я тогда. Тогда же впервые увидел, как люди гибнут. Друг мой Григорий-кубанец по своей же неосторожности жизнь потерял. Помню, ходил он в разведку в деревушку одну, у Днепра где-то. принёс полну флягу чистого спирта - сказал, мол, к фрицам в склад пробрался, чего-сь только там и нет - всё есть, от консерв до шнапса. Пировали мы всю ночь, пока затишье, а наутро, когда все ещё спали, Гришка сдуру да спьяну вышел из землянки - тут его и накрыло бомбой вражеской. Что от него осталось - только память моя.

      Тяжело тогда жилось. Люди, как мухи, мерли - тиф, лихорадка, холера. Токма спиртом и спасались, дак где ж его наберёшься... Во вшах люди задыхались. Бывало, придёшь с задания, повесишь телогрейку над костерком, энти сволочи- звери так и щёлкают, трещат, лопаются от огня, ажно искорками от одёжи отскакивают. Война, война...

      Помню, парнишу одного нашли, из-под развалин вынули. Так он аж гнить весь начал: зубы выпали почти все, глаза и вовсе внутрь ввалились, щёки синие, обеих ног по колено нет. Сама смерть... Страх Божий, да и только.

      Чего я ни видывал на веку своём: мне ведь сейчас девятый десяток идёт, скоро, может, и вовсе век разменяю, хотя... Нет, не дожить мне до века - помру, никто и не вспомнит. А раньше -то, в детстве...

      Я так часто стал вспоминать свои прежние юные годы. Самые мои золотые годы. Раньше я как-то даже не мог и представить, что когда-нибудь буду с огромным сожалением вспоминать ушедшие в небытие мгновения. Всё, что уже промчалось безвозвратно, все ранешние трудности встают теперь предо мною счастливыми думами о тех днях, когда был ребёнком. Ах, как же мне жаль тех дней!.. А то, может, ещё застану, когда додумаются до машины времени. У-ух, дам я волю чувствам и фантазии! Размечтался, старый...

      Даже не могу себе представить, как же я не понимал тогда, что был истинно счастливейшим человеком. И все старые проблемы кажутся теперь такими мелочными и ненастоящими по сравнению с теми, что захлестнули сейчас.

      Я часто вспоминаю своё детство: я лет пяти-шести любил ранним утром, когда ещё весь мир едва-едва просыпался, выбежать на улицу, вдохнуть, что есть сил, свежий, прохладный, бодрящий воздух, - улыбка сама по себе до ушей. Свистнешь весело в ответ проснувшейся пташке и вприпрыжку босиком - в ближайший лесок и долго-долго бродишь там по прохладной траве, сплошь усыпанной радужными янтариками утренней росы...

      Как приятно обжигали своей свежестью, своей прохладой эти малюсенькие капельки! Как беззаботно легко становится на душе, вспоминая! Появляется жгучее желание разбежаться и со всего маху вонзиться в мир живой травы, полный приключений и неожиданностей; перевернуться на спину и устремить свой некогда острый взгляд в бескрайние просторы неба. Какое душевное успокоение и наивысшую благодать приносит вот это стремление к высоте, стремление увидеть что-нибудь такое, что ещё никогда не встречал. И рассказать это всё... маме.

      О, как же бываю счастлив, раз уж не имея такого счастья сейчас, иметь его в своём далёком и таком близком детстве!..

      А жизнь, она и есть жизнь - вся от корки и до корки.  Это ветер. Сегодня ты живёшь, полон ею, а завтра кто-то другой встанет на твоё место и тоже будет жить, радоваться, а потом вот также вспоминать светлые моменты. Каждому свой век. Я своё, наверняка, уже отжил. Теперь пусть другие живут, но не дай им Бог такой же участи, такой же судьбы, как моя...