Здрав ст вуй жо па но вый год

ЗДРАВ¬СТ¬ВУЙ ЖО¬ПА НО¬ВЫЙ ГОД.
Андрей Драгунов.

Все, что мог¬ло и должно было слу¬чить¬ся – слу¬чи¬лось.

1
Я умер в Но¬вый год, что уже само по себе при¬мечательно – не каждому такое удается. Не много людей, если взять население отдельностоящего  от всего мира населенного пункта, умирает в ночь с 31 декабря на 1 ян¬ва¬ря, да еще – 2000 го¬да. И хотя до но¬во¬го ве¬ка ос¬та¬вал¬ся еще це¬лый год – та¬кое чув¬ст¬во, что ко¬му-то очень не хо¬те¬лось пус¬кать ме¬ня в сле¬дую¬щий век. Го¬во¬ря по прав¬де, мож¬но бы¬ло бы от¬тя-нуть эту про¬це¬ду¬ру на це¬лый год и уст¬ро¬ить мою кон¬чи¬ну с пер¬вым уда¬ром ку¬ран-тов 31 де¬каб¬ря 2001 года, ес¬ли уж так не хо¬те¬лось пус¬кать ме¬ня в 21. Ну да бог с ними – те¬перь это не име¬ет со¬вер¬шен¬но ни¬ка¬ко¬го: ни смыс¬ла, ни зна¬че¬ния. Я умер во время наступ¬ления того самого Нового года, т.е. – где-то между пятым и шес-тым ударами, не ус¬пев до¬пить свой пер¬вый (он же и последний) в но¬вом го¬ду бо-кал шам¬пан¬ско¬го (во¬обще я не пью шампанского – только крепкие напитки – предпочтительно водку, но традиция…). Не го¬во¬ря уже о неизменных: холодцах, са¬ла¬тах, селедках под шубой, шпротах, крабах и прочей всевозможной вкусности – все это дос¬та¬лось дру¬гим... И тот Но¬вый год, как и все последующие, на¬по¬ми¬нал боль¬ше по¬мин¬ки (где-то между пятым и шестым) по мо¬ей скром¬ной пер¬со¬не, а со-всем не празд¬но¬ва¬ние лю¬би¬мо¬го, если не единст¬венного, с дет¬ст¬ва празд¬ни¬ка. Что де¬лать - у смер¬ти свои пла¬ны и из¬ме¬нить их не в си¬лах, пусть да¬же и бессмыслен-ный, но все же лю¬би¬мый празд¬ник. Ни количество ал¬ко¬го¬ля, ни буй¬ст¬во за¬ку¬сок не спо¬соб¬ны от¬влечь смерть от ее не¬по¬сред¬ст¬вен¬ных слу¬жеб¬ных обя¬зан¬но¬стей – неприятных, да¬же для человека, умер¬ше¬го в но¬во¬год¬нюю ночь.
Если быть до конца честным, то моя смерть – это большое свинство по отноше-нию к другим участникам праздника. Придумать более лучшего и оригинального «подарка» для родных, знакомых, близких – это нужно очень постараться. Это как же нужно любить (или ненавидеть) всех присутствующих, чтобы сподобиться до такого сюрприза. И все было бы ничего, если бы не память человеческая. Как бы то нибыло – даже если забудешь – обязательно найдется кто-нибудь, кто вспомнить о том, что такого-то числа такого-то года скончался тот-то и тот-то. И как бы не веселился всю ночь – мысль о том, что рядом нет именно того самого, с кем ты с раннего детства был вместе – не отпустит тебя уже до утреннего, новогоднего по-хмелья. Да и потом тоже. Похмельные люди, а друзья детства – тем более – сенти-ментальны. И какой бы сволочью ты не был – он, или они, обязательно обронят хоть одну, но искреннюю слезу по поводу твоего отсутствия на этом празднике жизни, который, увы, теперь не с тобой. И как ни печально этот факт приходится признавать безоговорочно.   

2
Мне, можно сказать, повезло – я умер, как теперь уже понятно, под бой куран-тов, т.е. – главных часов страны. В каждой стране свои ориентиры наступления нового года – в этой – бой курантов (смотри энциклопедию). И насущный вопрос – По ком звонит колокол – уже не настолько насущный, насколько естественный – он звонит по тебе, как это не банально. Двенадцать ударов, а в моем случае где-то между пятым и шестым, т.е. – где-то в безвременье – и история предъявляет тебе уже другие счета, нежели несколько секунд назад – в другой год, или в другую жизнь. И ты, будучи уже достоянием другой действительности (благо зима и холод морозилки не так неприятен), прекрасно понимаешь, что если и существует другой свет, то начинается, как и кончается, он именно здесь в тесной, холодной и, что самое неприятное – темной камере морозильника в городском морге, куда меня и доставили спустя сорок минут после боя курантов. Где-то между пятым и шес-тым...
Вусмерть пьяные санитары, дежурившие в новогоднюю ночь, жирными от за-куски руками сняли с меня одежду и в, уместном на данном празднике (жизни?), костюме Адама отправили меня продолжать встречать новый год в полном одино-честве в, совсем не уместный на данном празднике, холодильник, где сразу вспо-минается какой-нибудь заштатный городок, в котором морг (если и существует) не оборудован по последнему слову техники, и где покойники лежат все вместе на стеллажах, что само по себе симптоматично и обеспечивает удобство в нахождении родных, знакомых, близких – для дальнейшего препровождения их в лучший мир. И где не так одиноко и холодно (учитывая полное отсутствие одежды), и горит туск¬лая лампочка в конце коридора, хоть чем-то напоминающая о том, что жизнь еще продолжается, пусть даже и без твоего участия. И пока горит эта самая пыльная, в сорок ватт лампочка в конце коридора, ты понимаешь, что, становясь в лучшем случае перегноем, т.е. – удобрением для новой жизни – в худшем кормом для чер¬вей, что в принципе тоже не так уж и плохо, учитывая все перспективы – история не заканчивается. У нее по¬мимо тебя хватает забот и проблем. И твое отсутствие в пейзаже – разве что доба¬вит ему тоски и одиночества. И, становясь клиентом уже другого ведомства, не помышляешь о том, что кто-то забудет о твоих грехах (пусть даже и очень мелких, и на первый взгляд незаметных), думаешь о том, что может быть твой звук, те слова, которые выдыхаешь вместе с жизнью, где-то между пятым и шестым, то невидимое, но слышимое, не ощущаемое, но необходимое, то единственное, что еще имеет смысл – долетит тихим эхом, и какая-нибудь сволочь вроде тебя услы¬шит и сохранит. Так для себя, на всякий случай, как память о человеке умершем между пятым и шестым, под слова поздравления очередного президента, под вы¬стрел шампанского, под бой курантов, под матерное – Ну, бля, здравствуй жопа, Новый год – санитаров в городском морге, под тихий шелест снежинок, безраз¬лично падающих на ветки, создавая новый рисунок, который все равно растает, сохранившись лишь в больном воображении пьяного санитара, которому утром будет необходимо, чередуя скальпель с похмельным стаканом, докапываться до глубин моего внутреннего мира. И все, что он еще сможет сказать в таком состоянии – Нуздравствуйжопановыйгод...

ноябрь 2004 год