Вне режима

Первый солнечный луч, первого дня осени, невольно заставил меня улыбнуться. На полу спец. камеры, небрежно выкрашенном оранжевой краской, заиграли весёлые блики, и даже ржавая оконная решётка на мгновенье потеряла свою мрачность. Я подошёл к своей кровати и перевернув матрас, поставил новый, сто сорок восьмой крестик. Это было единственное занятие, которое отгоняло дурные мысли и дарило мне жизненный стимул. Не знаю почему, но учёт дней проведённых в камере, успокаивал меня, даруя капли надежды.
   А за окнами шумели каштаны. Качая ветвями, они как будто манили меня к себе. На ту сторону забора, где нет места надзирателям и клопам, где тёплый южный ветерок треплет бантики в кудряшках первоклассниц.
  Но нет же….  Правители большого мира посчитали меня угрозой для этих бантиков и согласованно решили заточить меня в эти треклятые стены. В микро- мир, изученный мной до последний пылинки. На планету, где счастье измеряется кубатурой шприца, а время отожествлено режимом.
   Смешно, но даже воробьи, которые прилетали клевать помои, казались мне пришельцами из других миров. Они были вне режима, и их свобода была возведена в квадрат, или даже в куб. Я бы тоже хотел клевать с ними помои, но только чтобы вне режима и только с ними навсегда.
   От мысленных полётов потянуло закурить. Аккуратно вытащив из стены кирпич, я выудил из пустоты окурок «Примы» и обшарпанный коробок спичек. За это удовольствие можно было поплатиться неделей карцера, но соблазн «подымить» был сильнее страха наказания. Прислоняясь как можно ближе к вентиляционному отверстию, я затянулся и тут же выдохнул дым через решётку. Обеспокоенный дымом паук скрылся в темноте шахты, цепляясь лапками за своё макраме. Он тоже был вне закона.
    Шаги за дверью прервали редкое удовольствие и отбросили меня на надоевшую кровать. Двойной оборот ключа и в камеру вошёл дежурный надзиратель, который по его словам являлся для нас отцом родным и матерью. Выковыривая из гнилых зубов остатки завтрака, он деловито осмотрел помещение и его обитателей. Запах табачного дыма был недосягаем его обонянию. Вечно не проходящий гайморит этого изверга ещё не раз спасал меня от «кубического счастья» и недельного карцера. Но это было потом, а сейчас, Максим Петрович, как звали нашего «маму и папу», позволил себе помочиться в умывальник, и шмыгнув носом удалился смотреть телевизор, предварительно проверив целостность решёток.
 Прошло несколько минут. Приоткрыв глаза, я покосился на дверь, потом на сопящего рядом сокамерника Гену. Из своих пятидесяти девяти лет, двадцать шесть он провёл в этих стенах. Крестики на матрасе он не ставил, но зато его любимой привычкой были разговоры о кулинарии и всевозможной еде. Меня несколько раздражали его воспоминания о пельменях и чебуреках, но в знак уважения к преклонному возрасту товарища, я относился к нему вполне лояльно. В ответ на мою сдержанность он охотился на назойливых мух, которые были тоже вне режима, но дохли после меткого выстрела тапочка. Воевать с мухами Гена мог вплоть до отбоя. Выстраивая на подоконнике треугольники из убитых насекомых, он с гордостью рапортовал мне о ликвидации «вражеской эскадрильи». Я так и не выяснил, за что ему влепили «строгач» но, судя по его сроку, грешки за ним водились. Во сне он часто всхлипывал, прося прощения у какой то Раисы, потом требовал пельменей с горчицей или просил сходить кого то за кефиром, а проснувшись, начинал пристально изучать потолок, выискивая очередной «самолёт противника».
      Но это сто сорок восьмое утро отличалось от предыдущих….
  Вскочив с кровати, Гена буквально врезался в дверь камеры и начал что есть силы колотить её руками и ногами. Ругаясь последними словами, он требовал чтобы в обеденную кашу добавляли  больше мясного подлива, потом потребовал личного адвоката, но обессилев свалился на пол. Обхватив руками свои худые колени и уткнувшись лицом в дверь, он разразился таким плачем, что по моему телу пробежало целое стадо «мурашек».
    Через минуту, вместо адвоката, в камеру ворвались представители местной власти в лице конвойной мед. сестры Мегеры и Максима Петровича, вооруженного резиновой дубинкой. Не гнушаясь беспомощностью заключённого, Петрович со всего размаху ударил Гену по спине, а потом ещё и ещё, пока тот совсем не распластался на полу. В довершении процедуры, Мегера вкатила старику целых пять кубиков «счастья», перетащив его на кровать. Посмотрев на меня сверкающим взглядом, она вышла в коридор и удалилась вслед за Петровичем, пить свежезаваренный чай.
    В полдень коридор разразился звонками, призывающими на обед. Если бы я был волшебником, я бы первым делом уничтожил бы эту животную систему. Отказ от обеда тоже мог привести к печальным последствиям, поэтому я подошёл к кровати соседа и потормошил его плечо. Ответа не последовало. Его лицо было бледное, с глубокими ямками на щеках. Я взял его лёгкую руку и попытался нащупать пульс. Пульс отсутствовал. Теперь он тоже был вне режима, как воробьи, мухи и каштаны……
  Я с грустью позавидовал соседу и закрыл его глаза своей ладонью.
                *       *       *       *       *
    Тело Геннадия забрали только утром, а я поставил сто сорок девятый крестик на своём матрасе.
     За окном шумели каштаны.