Осенние метаморфозы

      
 "Но шел свет. От каждого шел свет, сильный, слабый – на своей волне. И тепло

 было, можно было греться."
_______________________________


       На дерево прилетели птицы. На наше старое, поднебесное дерево, листья которого уже опали или не вырастали совсем, а ветви расправили свои пальцы и щекочут небо, играют джаз, на него прилетели птицы.  Они заняли свои ветки и ведут дискуссию.
       А смерть сливается с осенью в пронзительном поцелуе. Я становлюсь откровенней. День с разбегу прыгает в небо и барахтается в звездах,  ветер превращается в шепот, листья превращаются в гниль, я превращаюсь в дождь. Вбираю  в себя запах облаков – смесь, коктейль земных запахов, духи человечества, дух земли, душу города. Мои руки раздуваются от набранной влаги, шея сливается с туловищем, растет живот. Я - капля. Я толстею с каждой секундой. Лечу лучом, листом, прямиком, падаю, ударяюсь, теряю сознание, просыпаюсь. Где я? руки и ноги сломаны, вернее их просто нет. Как нет и меня. От меняя осталось только сознание и распластанная гримаса.
       - Ай! Ну зачем же прямо ботинком по физиономии! Больно! Хотя нет... Не больно. Просто с непривычки неприятно как-то.
       Вокруг я. Везде я. Сотни маленьких я бегут ко мне и я бегу, да, бегу к Я. К какому-то общему Я. Целому Я.  Оглядываюсь и вижу везде одни и те же лица, вернее свое
собственное, только помноженное, миллионно помноженное.
       - Марины! Куда же вы все бежите?! – кричу я.
       Вижу, как большая Марина тащит еще совсем маленькую за руку: «Что ты там со своими листиками-цветочками возишься! Шевелись уже! Я домой хочу, есть!»
       - Эй! Неужели меня никто не слышит?! Остановитесь! Куда вы все?!!!
       - Не мешай! - ворчит на меня Марина, которая ближе слева. - Что вопросы глупые задаешь, как будто только упала. К Великой Луже, конечно.
       - А почему вы все так на меня похожи?
       - Хе! Ну точно – новенькая, только с неба свалилась. Это не мы на тебя похожи и не ты на нас! Просто мы все отражатели. Во мне отражаешься ты, а в тебе – я. Поняла? Вот поэтому-то здесь все и одинаковые. 
       - А есть те, которые не отражают?
       - Блин! Да нафига тебе это? Мы должны бежать к Великой Луже и не задавать глупых вопросов! – кричит на меня Правая Марина.
       - Зачем?
       - Лужа скажет, куда идти, Лужа просветит, Лужа покажет путь, наставит нас. Ты разве не веришь в Лужу?
       Я  молчу, видя перед собой огромную серую жидкость, в которой постепенно растворялись Марины.
       - Неотражатели есть, – вдруг каркнула в ухо Левая. - Только психи они все, лечиться пора. Они не с нами, видишь – Бензиновая Лужа - все там. Не ходила бы ты только туда, они мир умеют искажать и врать умеют, да красиво так, кружева из слов прямо плетут, да только не к делу все это. Словами хлеба не купишь. Вот все голодные и ходят. Пойдем лучше я тебя с сынком моим познакомлю.
       - Да я только на минуточку. Посмотрю – и сразу к Вам. – шепчу я и уже отрываюсь от сплошного потока. Марины смотрят на меня с ухмылкой.
       Проплывая мимо старого лица листа, кожа которого высохла и вены, прежде залитые румянцем молодости, теперь выпирают наружу, я останавливаюсь и оглядываюсь……… А куда я, собственно иду? И, главное, зачем? Зачем мне эта Бензиновая Лужа, наполненная голодными каплями, не похожими друг на друга. Почему бы не развернуться и отправиться вместе со всеми к той…….как ее…..Великой. и, возможно, сын Левой очень даже ничего…….
       Нужна ли я там, в этой Луже Бензина? Кто, они, ее обитатели? Зачем оторвались от других, может, у них есть секрет, а я со своим любопытством лезу непрошенной в их Лужу? А примут ли меня? И кто? И, главное, куда?
       Луч солнца выстрелил, пронзил. Тело, проникшись теплом, засветилось, засверкало –заметили. Несколько капель от Радужной отделились и поплыли ко мне. Подплывая ближе, я сумела рассмотреть их лица. Действительно, они были разными. Мало того, они даже были разного пола. Фиолетовый парень с зелеными дредами и ярко-малиновая девушка с оранжевыми губами. Парня звали Егор, девушку – Маша.   Они были такими яркими, что даже стыдно стало за свою бледность и размытость.
       В луже оказалось больше народу, чем виделось снаружи. Все были разные и по-разному красивые. Причем особой внешней красоты не было – только яркость (малиновые, красные, салатовые, багровые, голубые). Но шел свет. От каждого шел свет, сильный, слабый – на своей волне. И тепло было, можно было греться.
       А вот еды действительно не было, да и с одеждой была напряженка, но показы мод тут не приветствовались, а было просто и доступно. Плелись фенечки и дреды, а из холщового мешка шились сумки, раскрашиваемые красками.
       Фила играл на гитаре, а Макс  на ударных. Крест писал стихи и называл себя «Дитем андеграунда». Солнце рисовал. Еще были Джа, Борис и Анечка – любители джамбея и «музыки ветра».
       Через несколько дней я нашла еще одну Марину, просто ради эксперимента решив сравниться с ней. Непохожи. Маринка – пацанка, в драных джинсах и  верхушка капли у нее не приглажена, как у меня и у многих, а задрана хохолком. Она родилась во время грозы – полукровка: отец  - дождь, мать – молния.
       Меняю цвет, вернее приобретаю его. На двадцатую минуту мои руки, да и тело все  бледно-зеленое, травяной цвет, а волосы еле заметно рыжеют.
       Мы кочуем – перебираемся из парка в парк. Поначалу попадались все маленькие, неудобные парки, с большими желтыми и красными листьями. Но скоро пришли в большой. Там много пустых пивных банок, где собирались парковские капли. Заходили. Играли, пели. Брали капли с собой. Некоторые оставались, делились, находили себе банку и селились там. А мы шли в новый парк, где африканские барабаны смешивались с джазом и приправлялись хард-роком, под дымом очередного кораблика.
       Становлюсь все зеленее и густо рыжею, сливаясь с листвой. Ночью гуляю одна, принципиально, по парку,  изредка заговаривая с листьями и выслушивая историю их жизни. Смотрю на звезды и скуриваю пятую.
       - Простите, у вас не найдется сигарки? – сверху ко мне свисает красный, шершавый язык, выглядывающий из бездонной черной пещеры. Голос идет откуда-то из глубины этой темноты, бурля и клокоча, вырываясь наружу. Собака. Мохнатая дворняга с белыми подпалинами по бокам, мускулистые лапы и черный пуговица-нос.
       - Держите, пожалста, – она берет сигарку, садится на задние лапы  и прикуривает от меня.
       - Как вас зовут?
       - Мариной.
       - Мариной, – пробует мое имя на вкус (соленый, наверно). – Да, да, именно Мариной, а меня Настей.
       - А разве собаки курят?
       - Я - курю, а на остальных мне плевать. Остальные собаки не говорят с дождем, а я говорю.
       - Почему?
       - Дождь разговаривает со мной.
       - А что вы здесь делаете?
       - Сижу на задних лапах.
       - У вас подрано ухо.
       - Да. Я вчера дралась, я сильно дралась. Я хотела есть. Вы хотите есть?
       - Да.
       - Тогда пойдемте со мной, я вас накормлю. Скорее, только скорее, уже отходит последний трамвай. Дайте руку.   
       Она хватает меня и мы бежим, бежим, бежим – пробегаем города-парки, переплываем лужи-моря, где все те же капли встают на работу. Летим до трамвая – смотрю на Настю. Она – голубь. Я - ворона.
       Влетаем, падаем на кресла. С серого пальто падают остатки перьев. А пальцам холодно. Лезу в карман - достаю перчатки.
       Ледокол «Арктика» медленно курсирует в нашу сторону. На ледоколе розовая куртка, серая юбка и выглядывающие из нее два батона.
      - За проезд, – лезу в карман – денег нет.
      - А мы зайцы, – нагло смеюсь ей в лицо и машу заячьими ушами.
      - А ну стой! – пытается схватить нас, а мы прыгаем по салону, играем в салки, перепрыгиваем через нее.
      Остановка. Хватает нас за уши и вышвыривает на асфальт. Бежим. Бежим. Снова летим. Чердак. Спускаемся. Настя достает маленький медный ключик………………
      - Чай, кофе?
      - Кофе.
      - Черный, с молоком?
      - Черный.
      - Бетховен, Бах, Брамс?
      - Бетховен.
      - Девятая?
      - Да. Девятая.
      Волна обрушивается на лицо и плечи. Поезда въезжают в уши и вылетают сверхзвуковыми лайнерами. Звук заполняет сознание.
      Я на вершине Эвереста. Холодно. Настя дает мне шаль. Кофе быстро остывает и мы залпом выпиваем чашки. Смотрим вниз.
      - Что ты видишь?
      - Горы, много много гор. Везде снег. Ты разве сама не видишь?
      - Нет. Здесь нет гор и нет снега. Это иллюзия. Мы сидим у меня на кухне, помнишь? Помни. Это всего лишь воображение. Так что же ты видишь?
      - Я не знаю, не вижу ничего, темно, темно, темно. Страшно.
      - Всмотрись! Подумай! Ты не можешь не думать ни о чем! Ведь это же ты. Ты внутри, в тебе. Скорее, симфония заканчивается…
      Кода в самом разгаре. На вершине сильный ветер и воздуха совсем мало. Губы мерзнут, почти не шевелятся. Боюсь открыть глаза, боюсь смотреть вниз. Лучше вверх, в небеса, не в себя, не в себя. Лучше сойти с ума!!!
      Открываю глаза. Тихо. Очень туманно. Я лечу. Падаю. Вниз, с вершины. Пролетаю парки, парки, асфальт, Бензиновую, Великую, дерево, дождь, дом. Падаю в книги. Читаю, читаю, вгрызаюсь, рву острыми клыками страницы. Дохожу до последней – Пелевин:
      4 колодца:
      1) Нет ведра – нельзя набрать воду;
      2) Нет веревки – нельзя ее поднять;
      3) Есть вода и веревка – некому пить;
      4) Есть вода и веревка и есть кому пить.
      Над колодцами неоновая вывеска: «Выбирай – ищи – стремись – достигай».
      Подхожу к «достигай» - стена-охранник вырастает впереди.
      - Ваш билет?
      Шарюсь в карманах……
      - Нет билета.
      - Без билета нельзя – сначала получите, потом приходите.
      Иду к «стремись» - та же история.
      Перед «ищи» нащупываю бумажку, достаю – непонятная пара иероглифов. Протягиваю – пропускают. Заглядываю в колодец – темно, неизвестно, неизведанно. Ищу веревку, чтобы слезть, но вспоминаю, что стою у второго, который без веревки. Прыгаю. Падаю. Падаю. Падаю.
      - Проснись! – Настя трясет меня за плечо.
      Я на кухне. В магнитофоне – Богушевская, что-то про осень.
      - Ты слишком торопишься, – ласково воркует Настя. - Не беги. Ты богата. У тебя есть монеты времени. Не транжирь их. Они тяжело зарабатываются.
      Я смотрю на нее. Она в черных вельветовых брюках и обтягивающем черном топе. А глаза-то какие большие! И добрые. Теперь она – кошка. Пантера. Я – гепард. У нее на лапах перчатки.
      - Снимите, пожалста, перчатки.
      - Зачем?
      - Я хочу ваши руки.
      Она снимает и я вижу, что они практически прозрачны, туманны. Из тумана. Держу их – тепло. Смотрю в лицо – волосы рыжие, вьются, улыбка золотится, светится вся.
      - Кто вы?
      - Я – твоя иллюзия, твоя осень. Мне пора идти.
      - Почему?
      - Потому что тебе пора вверх и вниз. Пришло время.
      - Мы еще встретимся?
      - Да. Мы встретимся.
      - Когда?
      - Весной, если захочешь. Когда я буду юной травой, а ты – ветром. Ты будешь щекотать мне уши.
      - Тогда…… до весны.
      - До весны.
      Настя медленно растворяется и вылетает в форточку.
      Выхожу на улицу. Ветер подкидывает и несет вверх, чем выше, тем холодней. Руки и ноги застыли, голова тоже. Становлюсь белой. Снова падаю на землю, только не стремительно, а плавно, наслаждаясь, глотая по секунде в секунду. Снег.

*********************************************

Рецензия на «Осенние метаморфозы» (Марина Калиниченко)

Это самое сильное, это самое настоящее. Я прочитала это одна из первых. И я сказала тебе, что это гениально - без преувеличений. Спасибо что ты написала это, спасибо что ты была. Навечно твоя, Ира Попова.
п.с. рада, что фотографии, снятые мной, появляются здесь

Ирина Попова Кейон   14.11.2010 23:50
**********************************    

Фото Марины. Фото сделано  Ириной Поповой.