Ты мой Париж!

Ты мой Париж!
(Из парижского цикла "Эмиграция любви")



Из всего сказанного женщиной, я поняла следующее - "мадам", "месье
Димон" и "круассаны".
Я стояла на пороге Димкиной квартиры в Париже, и силилась улыбнуться
консъержке, разбудившей меня в семь утра.
Это Мадлен, сообразила я.
Сын говорил о ней - она опекает моё сокровище. По утрам приносит
тёплые круассаны.
Сама поднимается на верхний этаж по узкой, и такой хрупкой на вид,
винтовой лестнице.
Саму же консъержку хрупкой уж никак не назовёшь. Эдакая мадам Грица-
цуева во французском исполнении.
Несмотря на столь ранний час, уже в красивом платье, с идеально уло-
женными, волосок к волоску, седыми волосами и лёгким макияжем.
Представляю, что она думает обо мне - матери обворожительного "месье
Димона", просунувшей в дверь кудлатую голову, и зябко кутающуюся в
халат.
Я уж не буду упоминать о помятом подушкой лице и голых ногах.
Это мелочи!
Я прилетела в Париж вчера, поздно вечером.
Меня встретил Жан, друг Димы.
Дима...в госпитале, в Пасси. Я поеду туда днём.
А сейчас я стою, просвечиваемая рентгеновским взглядом "мадам Грица-
цуевой".
Наконец, пакет с круассанами благополучно перекочевывает из рук ма-
дам в мои, и я закрываю дверь под её неодобрительным взглядом.
Нужно будет приложить максимум усилий, чтобы не разочаровать эту да-
му при следующей встрече.
Я сварила кофе и подошла к окну...
Я смотрела на Париж.
Изящный купол Сен-Шапель отражал солнечные лучи.
По подоконнику прыгали воробьи. Сын почему-то любил их.
Любил воробьёв и терпеть не мог голубей. Говорил, что это самые ту-
пые из всех птиц, живущих на земле.
Не знаю.
Но это не тот предмет, из-за которого я бы стала спорить со своим
мальчиком.
Я даже не возражаю, когда он говорит, что Эйнштейн - не подарок, а
имя Ричи Блэкмора не стоит произносить в нашем доме.
Я не спорю, но с величайшим наслаждением слушаю Ричи в отсутствие сы-
на, и обожаю фотографию Эйнштейна, показывающего язык всему свету.
И нам с Димкой, в том числе.
К двенадцати приезжает Жан, и мы спускаемся к машине.
"Мадам Грицацуева" с любопытством рассматривает меня - преображенную.
Я замедляю шаг, чтобы дать ей возможность разглядеть отлично сшитый,
и превосходно сидящий на мне костюм.
Туфли и сумочку от "Гуччи", и хорошенькую, маленькую шляпку.
Нет, шляпку я сделала сама.
Шляпка - это визитная карточка женщины.
Это больше, чем лицо.
Это тайна.
Это внутренний мир.
Это мечты и надежды.
И так хочется добавить - "Камень и боль", "Муки и радости", "Возвы-
шенное и земное".
До кучи.
Мы выходим.
Жан распахивает дверцу машины...отбываем.
Сын лежит в госпитале больше месяца.
Раньше приезжать было нельзя - я не должна видеть моего мальчика не
в блеске.
Он не хочет огорчать меня.
Он будет ходить, даже если у него будут сломаны обе ноги - я знаю.
Мама не должна волноваться!
Но то время, что Жан, влюблённый, преданный Жан, морочил мне голову
по телефону, "забывая" русские слова - то время, можно спокойно при-
равнять к небытию.
Я понимала - случилось что-то серьезное. Но понимала также - сын
жив, самое страшное миновало, и...я должна просто ждать...
Я умею ждать.
Я жду всю жизнь.
Как я ждала первой любви!
Первая, она же последняя, эта любовь подарила мне Димку.
И даже сейчас, при полном отсутствии, той, первой и единственной люб-
ви, я не испытываю никакого сожаления.
У меня есть сын.
Это воплощение всей любви, отпущенной мне в жизни.
Я жду его постоянно, жду его звонков, редких приездов в Москву.
Жду своих, ещё более редких, визитов в Париж.
Я умею ждать!
В госпитале нас проводят в палату.
И я вижу дорогое, бледное лицо на белой подушке.
Жан выходит.
Я остаюсь одна со спящим Димкой.
Он дышит ровно.
Под глазами чёрные подковки теней.
Но он чисто выбрит, на нем свежая пижама.
Всё это я отмечаю ревнивым взглядом.
Наклоняюсь.
От него так сладко пахнет "Кензо".
Ох, этот предусмотрительный Жан!
Дима открывает глаза, и в глубине их появляется узнавание.
Он улыбается. Его улабка летит навстречу моей.
- Мам, ну не плачь. Всё хорошо!
- Я плачу? Да ничего подобного - это тушь. Просто тушь такая, неудач-
ная.
Я встаю на колени рядом с кроватью и кладу голову на подушку рядом с
его.
Указательным пальцем глажу переносицу сына - так он любил в детстве.
Так он засыпал.
Он и сейчас уснул.
Брови нахмурены - снова испытывает свои дурацкие машины.
Свои любимые машины!
Я встаю, надеваю шляпку и выхожу из палаты.
Я прошу Жана высадить меня у Собора.
Хочу побыть одна, хочу постоять на "звезде" у входа, хочу войти и по-
молиться.
Жан понимает и уважает мое желание.
Это бесподобный друг. Что бы я без него делала?
Мы встретимся вечером.
Я вновь увижу ночной Париж.
Этот город - праздник, праздник, который всегда с тобой!
Я буду созерцать его красоту, но на самом деле, я всё время буду
там, в больничной палате, рядом со своим ребёнком.
Он мой Париж, мой праздник, тот самый, который всегда со мной!



РИНА ФЕЛИКС





Иллюстрация Светланы Рожновой.