А. Блок. В ресторане - как пособие...

А.Блок. "В ресторане"
     - как пособие
по отмыванию штампов


   «Штампом»  я называю словосочетание, которое до вас использовалось  более двух раз. Генрих Гейне   был ещё строже: «Первый, кто сравнил женщину с цветком, был великим поэтом, но уже второй был олухом».
   Примеры штампов:  «райское наслаждение»,  «незабываемый вечер»,  «он пошёл», «она сказала».
   Недостаток штампов: они нейтральны. Читатель проглатывает их, не напрягаясь. Вы напишите «райское наслаждение», а читатель не увидит Рая, не услышит пения ангелов, не ощутит присутствия Бога… (что, кстати, и хорошо:  христианский Рай не предусматривает в своем ассортименте плотских наслаждений, более того из- за некоторых из оных, вроде бы, даже лишают тамошней  прописки).
   Достоинства штампов: они нейтральны.  Читателю не надо напрягаться, чтобы прочитать «она  пошла в кино».  Ему не надо всматриваться в её походку,  вслушиваться в цокот каблучков, вчувствоваться,  как «шелковые струи колышутся вокруг колен».  Что, кстати и хорошо – в прозе. Проза она длинная, и если  читателя напрягать каждой фразой, он устанет, зевнёт и бросит книгу.  И из-за чего? Из-за не важной для автора фразы? Из-за не важных для прозаика слов?
   Но в стихах  слов – мало, поэтому для поэта неважных слов быть не может.
   Но у штампа есть и ещё одно достоинство – его потенциал. Штамп использовался многими и многими. И графоманами, и гениями – и фраза каждого гения, даже если  и не маячит у нас в памяти, то эгрегор хранит её в своих запасниках и подсвечивает ею  наше подсознание. И если всё это активировать…
   Соответственно, есть две манеры письма.
   Одна – это  принципиальное неприятие изношенных слов, измызганных ритмик, затертых образов:

                Я сегодня буду играть на флейте.
                На собственном позвоночнике.

   Вторая – пытается использовать  вековечные слова, древние символы, классические ритмы, но – подновив их, но стерев с них пыль библиОтик, но – вернув им их первоначальное значение, чтобы читатель опять удивился, а ведь правда: женщина-то –  что цветок…
   Игорь Северянин для этого чуть обновлял сами слова, нестандартно применяя стандартные грамматические конструкции: «по аллее олуненной Вы проходите морево» или сталкивая новые слова со старыми: «И, садясь комфортабельно в ландолете бензиновом».
   Но можно и проще.  Проще?...  хм…
   Вот как это делал  Александр Блок.   Вот как он это сделал в стихотворении «В ресторане».

   Что там случилось-то? В чем сюжет?
   Из примечаний к стихотворению в «Собрании сочинений»:
   «Нелидова рассказывала (записано в 1948г. А.Г.Лебедевой): "Мы сидели за столиком. "Посмотри, – сказала мне belle soeure, – с тебя Блок глаз не спускает" (он сидел неподалёку от нас). Я отвернулась так, чтоб он не видел моего лица. Он послал мне бокал с вином, а в нём – красную розу. В этом я увидела дерзость, мне не захотелось больше оставаться там, я встала и вышла. Потом  я как-то была у А.М.Ремизова. К ним пришёл Блок. "А-а, незнакомка, – сказал он. – Отчего вы тогда ушли?" Мы познакомились. Он прочёл стихи: "Я сидел у окна в переполненном зале..." Мы встречались ещё...» 

   А теперь почитаем Блока.

                Никогда не забуду (он был, или не был,
                Этот вечер): пожаром зари
                Сожжено и раздвинуто бледное небо,
                И на жёлтой заре - фонари.

   Никогда не забуду – штамп.  То есть словосочетание, за которым давно уже не стоит его истинного значения, то есть  для читателя   эти три слова – это прочитал и пошел дальше, прочитали забыл. И Блок тормозит читателя: стоп! Блок делает врезку:  «(он был, или не был,/Этот вечер)».  У фразы в скобках несколько значений. Первое – самое простое:  сам придумал – поэт!  И сам же поверил в придумку – поэт…
   Но есть и другое…  Даниил  Андреев называл Блока – «вестником», Даниил Андреев не сомневался, что Блок в своих стихах часто  рассказывал о впечатлениях от своих блужданиий по мирам Шарданакара  (в основном – тёмным). И вот тот  вечер, вечер в  ресторане  – который он не может забыть, но про который не знает: был ли он...  Был ли он в нашем мире?
   Конечно, его современники не читали «Розу Мира», но что Блок давно не только абориген Земли, чувствовали все. И сквозняк  иномирья заставлял, заставляет возвращаться к «штампу», сдирает с него засохшую корку, заставляет верить заявленному значению:  лирический герой стихотворения  никогда  его не забудет.
 
   Пожар зари – штамп, но  и он преодолен, и он очищен – ему вернули первоначальное значение, во-первых, уточнением, что этим пожаром "сожжено небо", во-вторых, тем, что это вроде бы замызганное до потери образности выражение поставлено в перечисление с очень точным "бледным" небом и очень конкретными фонарями.
   А весь пейзаж: горящее реальным огнём небо, к которому прилеплены фонари опять  намекает, развивает тему ненашести. 

                Я сидел у окна в переполненном зале.
                Где-то пели смычки о любви.
                Я послал тебе чёрную розу в бокале
                Золотого, как небо, аи

   Сравнить что-то с цветом неба – штамп, но Блок уточняет, что цвет неба – золотой. "Золотой" –  это тоже штамп, но читатель, наткнувшись на "золотое небо" первым делом думает: НЕ БЫВАЕТ!!!  и тут же вспоминает о закате,  перебирает цвета от красного  до голубого и соглашается: да-а-а...  и сам - сам уже!- добавляет ещё один штрих к  картинке нездешности.
   А Блок добивается требуемого: читатель УВИДЕЛ и закат, и  аи, и чёрную розу.

                Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
                Взор надменный и отдал поклон.
                Обратясь к кавалеру, намеренно резко
                Ты сказала: "И этот влюблён".

   Обратите внимание на абсолютную - почти прозаическую!- разговорность, естественность интонации, на абсолютную психологическую точность катрена, на фоне которого и следующий – где штампы надо бы выметать поганой метлой…  Так вот на фоне абсолютно ВИДИМОГО читателем реально бледного неба, реальной черной розы (а самом-то деле роза была – помните? – красной), абсолютного УЗНАВАЕМОЙ реакции красавицы на навязчивость поэта..."тоже мне гений!".. так вот на фоне этих реальных  реальностей  и следующие две строфы становятся не набором штампов,  не набором красивостей, а тоже – свитком сущего!

                И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
                Исступлённо запели смычки...
                Но была ты со мной всем презрением юным,
                Чуть заметным дрожаньем руки...

                Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
                Ты прошла, словно сон мой легка...
                И вздохнули духи, задремали ресницы,
                Зашептались тревожно шелка.

   Опять же обратите внимание, как психологическая ТОЧНОСТЬ : напускное презрение + неподделываемая дрожь пальцев поддерживает  романтическое  “безумие" смычков.  И как звукопись держит, скрепляет– цементирует! – образ:

                СЛовНо СоН мой Легка
 
                ...леХка
                И вздоХНули дуХи

                ...взДохнули Духи

   И наконец, высший пилотаж, как во времена Блока – петля Нестерова:

                И вздохнули духи, задремали ресницы

   "задремали ресницы" в любом другом контексте – это "ресницы опустились", а у Блока...
   Блок искал точный глагол.
   –«затрепетали» – плохо: и в размер не ложится, и слишком ожидаемый, и слишком "красивенький", а красивостей уже и так хватает и дальше ещё будут ,
   – «задрожали» – плохо:  это хоть и не слащаво-красиво,  хоть и в размер,  но... но и никак.
   У Блока звук перебивает смысл!   

                Ты рванулась
                Ты прошла
                вздохнули духи
                Зашептались шелка

   и в этом напоре "задремали" – стало неожиданным и ТОЧНЫМ – искомым! –  синонимом «задрожали/затрепетали».

                Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
                И, бросая, кричала: "Лови!.."
                А монисто бренчало, цыганка плясала
                И визжала заре о любви.
   "Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала" - это красивенький штамп, но Блок и его, как "пожар зари" в первой строфе сейчас же уточняет, развивает, заставляет работать "И, бросая, кричала: "Лови!.."
   А дальше – хватит красивостей хватит метафор,  Блок возвращается в реальность ресторана:

                А монисто бренчало, цыганка плясала…

   И тут же –  вспоминая нереальный мир первой строфы, соединяет всё: и кабак, и иномирный мир, и… и  реальную любовь.

                И визжала заре о любви.

   Помните последнее предложение из  коротеньких воспоминаний Нелидовой:  «Мы встречались ещё...»? 


L++