Незаконченный Конек Горбунок

Уж давно хотел сделать что-то подобное, но все как-то не получалось. Вот и теперь - начал, а когда закончу, не знаю...

Прелюдия

Дела давно минувших дней,
Преданье старины глубокой.
Рассказ о простоте вещей
И глубине души высокой.
А за цензуру извиняюсь,
Если вам будет так угодно.
Вообще-то матом не ругаюсь –
Просто писать удобно!
И складность рифмы непутевой,
Ведь я не Пушкин, не поэт,
Прошу меня простить такого,
Во мне поэта, точно нет!
Творчество сие – лишь бред,
Лишь мусор, вызванный в письме.
Перо – изломленный в мозгах мой свет…
Но не судить об этом мне.
И выражая суть словами,
Обидеть, Вас, я не хотел,
О стену я упрусь рогами,
Но мысли этой не удел.

1
За горами, за лесами,
За широкими полями,
Не на небе – на земле
Жил старик в одном селе.
У старинушки три сына:
Старший - редкая скотина,
Средний сын ни так ни сяк,
Младший вовсе был дурак.
Братья сеяли пшеницу,
Да возили в град-столицу.
Только вместо той пшеницы,
Тонны огненной водицы
Вывозили. И в село
Поступало же бухло.
Понаклеив этикетки,
(алкашня пьет без приметки)
«Пшеничная», и «Благов» даже!
Все идет тут на прордажу:
Малышам, студентам, взрослым,
Старым, язвенникам, рослым –
Все бухают подчистую.
Жизнь проходит вся, впустую.
Только вечер – стопок звон:
Водка, закусь, гулевон,
И село пирует снова.
Все бухие, и коровы.
Только утром на работу –
На завод… Как не охота!
Так что в утреннем бреду
Тошно смотришь на еду,
Голова в спиртном тумане…
Только редкие селяне
Пьют сивуху до утра –
Похмелиться уж пора!
И во рту со вкусом гнили,
Ищешь, где б тебе налили?


2
Место наше Мариуполь,
Грозно назван Гваделуполь.
Вот на нем завод стоит.
Вместо снега, там, графит,
Дым, из печек, заводской,
Сажа – полною горой…
Все там чисто и культурно,
Вот, от дыма только дурно.
В общем, братья торговали,
Деньги счетом принимали
И с набитою сумой
Возвращалися домой.
Было так, что нападали,
Братья враз охрану взяли:
В чешуе, как жар горя,
Тридцать три богатыря,
Все красавцы удалые,
Великаны молодые,
Все равны, как на подбор.
Во главе там Черномор.
В долгом времени аль вскоре
Приключилося им горе:
Кто-то в поле стал блуждать,
Да пшеницу ту копать.
Мужики такой печали
Отродяся не видали;
Стали думать, да гадать,
Конкурента вычеслять.
Но на стражу нет надежды:
Все лишь старые невежды,
Курят, спят и водку жрут,
Толком, ведь, не стерегут.
Наконец себе смекнули,
Чтоб самим на карауле,
Хлеб ночами поберечь,
Злого вора постеречь.

3
Вот, так стало лишь смеркаться,
Начал старший брат сбираться:
Вынул бластер, да топор,
И отправился в дозор.
Ночь ненастная настала,
На него боязнь напала,
И от страшной той волны
Наш мужик… ну… прям в штаны!
Ночь проходит, день проходит;
Из окопа брат выходит
И, облив себя водой
Хныкать взялся под избой:
«Эй, вы, сонные тетери!
Отпирайте брату двери,
Под дождем я весь промок,
С головы до самых ног.»
Братья двери отворили,
Караульщика впустили,
Стали спрашивать его:
Не видал ли он чего?
Караульщик помолился,
Вправо, влево покрестился,
Самогон в стакан налил,
Огурцом все закусил,
И, прокашлявшись, сказал:
«Всю я ноченьку не спал,
Всяка нечисть из кустов
На меня, без всяких слов,
Налетела, и кусаться,
Я же начал отбиваться.
Бил  я быстро и наспех,
Замочил я, в общем, всех.
На мое ж притом несчастье,
Было страшное ненастье:
Дождь вот так ливмя и лил,
Рубашонку всю смочил.
Уж куда как было скучно!..
Впрочем, все благополучно».
Похвалил его отец:
«Ты, конечно, молодец!
Как бы так сказать примерно?
Сослужил мне службу верно.
Но зачем же было врать?
Целый год не будешь жрать!».

4
Стало сызнова смеркаться;
Средний брат пошел сбираться:
Взял калаш, ружье, топор,
И отправился в дозор.
Ночь холодная настала,
Дрожь на бедного напала,
Зубы начали плясать;
Он ударился бежать –
И всю ночь с соседкой Валей
Он провел на сеновале.
Классно было молодцу!
Но вот утро. Он к крыльцу:
«Эй, вы, сони! Что вы спите!
Брату двери отоприте;
Ночью страшный был мороз, -
До костей я весь промерз».
Братья двери отворили,
Караульщика впустили,
Стали спрашивать его:
Не видал ли он чего?
Караульщик помолился,
Вправо, влево покрестился,
Коньяку в бокал налил,
Да лимоном закусил,
И сквозь зубы отвечал:
«Всю я ноченьку не спал.
Мертвецы, посреди ночи,
Вдруг напали, мои очи,
Как больших два медяка.
Жаль, что был без серебра.
Да к моей судьбе несчастной,
Ночью холод был ужасный,
До нутра меня пробрал;
Я ж всю ночь там проскакал;
Слишком было несподручно…
Впрочем, все благополучно!»
И ему сказал отец:
«Врешь ты все! Тебе кабздец!»

5
Стало в третий раз смеркаться,
Надо младшему сбираться;
Он и усом не ведет,
В ноутбуке кнопки жмет
Изо всей дурацкой мочи:
В порно сайт зайти он хочет.
Братья же его пинать,
Стали в поле выгонять,
Но сколь долго не орали,
Только голос потеряли:
Он ни с места. Наконец,
Подвалил к нему отец,
Говорит ему: «Послушай,
Згинь, отседава, Ванюша!
Денег дам на порно сайт,
Только, Вань, в дозор ступай»,
Тут Иван с печи слезает,
Да кольчугу надевает:
Ведь оно какое дело,
Нечисть в поле бродит смело.
Меч он за спину кладет,
Караул держать идет.
Поле все Иван обходит,
Дело к полночи подходит.
Только нет нигде злодеев:
Ни мертвецов, ни ведьм, ни геев.
Он садится под кустом,
Озираючись кругом,
Ноутбук свой открывает
И на порно сайт влезает.
Вдруг о полночь конь заржал…
Караульщик газу дал.
Посмотрел под рукавицу
И увидел кобылицу.
Кобылица та была,
Вся, как синий снег, бела,
Грива в землю, золотая,
В мелки дреды завитая.
Ванин видит, ночью, взор:
«Всем стоять! Ночной дозор!
Шутки гнать я не умею.
Враз оставлю только шею!
Вишь, какая саранча!»
И, минуту улуча,
К кобылице подбегает,
За волнистый хвост хватает.
Сиганул к ней на хребёт –
Только задом наперед.
Кобылица молодая,
Очью бешено сверкая,
Змеем голову свила
И пустилась как стрела.
Вьется кругом над полями,
Виснет пластью надо рвами,
Мчится скоком по горам,
Ходит дыбом по лесам,
Хочет силой, аль обманом,
Лишь бы справиться с Иваном.
Но Иван и сам не прост,
Так к хребту ее и врос.
Наконец она устала.

6
«Ну, Иван, - ему сказала. –
Коль умел ты усидеть,
Так тебе мной и владеть.
Только так, без фанатизма,
Без нацизма и садизма.
Дай мне номер для покою,
Слуг пришли, потом, за мною,
Чумаданы что б забрать. Да смотри:
По три утрени зари
Выпущай меня на волю,
Погулять по чисту полю.
Я три дня тут посижу,
Двух нахлебников рожу –
Да таких, каких поныне
Не бывало и в помине;
Да еще рожу конька
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами,
Да с аршинными ушами.
Двух коней, коль хошь, продай.
А мутанта не сдавай,
Ни за пояс, ни за шапку,
Ни за рыжую, слышь, бабку.
Будет бегать попятам,
Будет тут и будет там.
По три раза в день кормить,
Что бы духом не почить.
Можно верхом, в град-столицу
Вывозить свою пшеницу.
Спорт модель последней марки!»
«Нафига же мне подарки?»
Вдруг заежился Иван.
«Пока дают - бери, бллван!
Я же снова выйду в поле
Силы пробовать на воле».
«Хрен с ним,» - думает Иван,
И в пастуший балаган
Кобылицу загоняет,
Замком амбарным закрывает,
И, лишь только рассвело,
Отправляется в село,
Напеваю громко песню:
«Ходил молодец на Пресню»!

7
Вот он всходит на крыльцо,
Вот хватает за …,
Что есть мочи в дверь стучится,
Чуть ли кровля не валиться,
И кричит на все село,
Словно кое что прижгло.
Братья с лавок поскакали,
Заикаясь заорали:
«Кто там ломится, блин, так?» -
«Это я, Иван-дурак!»
Братья двери отворили,
Дурака в избу впустили,
И давай его ругать,
Скверным словом матюгать.
А Иван наш, не снимая,
Не брони, ни малахая,
Отправляется на печь
И ведет оттуда речь:
«Всю я ноченьку не спал,
Типа, поле охранял;
Месяц, тоже, ровно светил, -
Я порядком не приметил.
Вдруг, оно, ко мне подходит,
Взгляда даже не отводит.
В черном шлеме, будто ночь,
Я бы дал оттуда прочь,
Но он вытащил свой меч,
Тот сиял как сотни свеч.
Он дышал как приступ астмы,
Лампочки горели красным.
Что-то враз закоротило,
А беднягу закрутило.
Вот и стал тот черт скакать,
И зерно нам все сбивать.
Я шутить-то не умею –
И вскочил ему на шею.
Уж таскал же он, таскал,
Чуть башку мне не сломал,
Но и я ведь сам не промах,
Слышь, держал его как в жомах.
Бился, бился мой хитрец,
И, взмолился наконец:
«Не губи меня со света!
Целый год тебе за это
Обещаю мирно жить,
И джедаев не гасить».
Я, слышь, слов-то не померил,
Да чертенку и поверил.
Тут рассказчик замолчал,
И стопарь на грудь принял.
Братья, откупорив пузырек,
Надорвали свой пупок.
Ржали так, что аж краснели,
Надувались и потели,
Ухватившись за бока
Над рассказом дурака.
Сам старик не смог сдержаться,
Чтоб до слез не засмеяться,
Хоть смеяться – так оно
Старикам уж и грешно.

8
Много времени, аль мало
С этой ночи пробежало, -
Я про это ничего
Не слыхал не от кого.
Ну, да что нам в том за дело,
Год ли, два ли пролетело, -
Ведь за ними не бежать.
Нажралось как-то Данило
(В праздник, помнится, то было),
Натянувшись зельно пьян,
Затащился в балаган.
Что ж он видит? – Прекрасивых,
Двух коней золотогривых,
Да игрушечку-конька,
Ростом только в три вершка,
На спине с двумя горбами,
Да с ослиными ушами.
Ну, пьянчугу страх пробрал,
Он трезветь немного стал.
Двадцать раз перекрестился,
Святым словом помолился,
Дабы сей урод ночами
Не являлся к ним со снами.
Жуткий страх пробрал Данилу,
Чудо разом хмель посбило,
Вот Данило в дом бежит
И братухе говорит:
«Мерседесы там стоят,
И движки в них не гудят,
Наш дурак себе достал:
Ты и слыхом не слыхал»!
И Данило да Гаврило,
Что в ногах их мочи было
По крапиве прямиком,
Словно йоги, басеком.

9
Спотыкнувшився три раза,
Починивши оба глаза,
Потирая здесь и там
Входят вдруг к мерседесам.
Движки неслышимо гудели,
Фары яхонтом горели;
Весь салон из чистой кожи,
Побелели братья в роже;
Ровной краскою покрыты,
Крупным жемчугом оббиты.
Любо-дорого смотреть!
Лишь царю б на них сидеть!
Братья так на них смотрели,
Что чуть-чуть не окривели.
«Где он это их достал? –
Старший младшему сказал. –
Вот же, все таки, как прет,
Дуракам только везет!
Ты ж сколь бухла не продавай,
Все же екарный бабай!
Значит так: на той неделе,
Втихаря, на дне, на мели,
Мы блатным их продадим,
Деньги ровно поделим.
А с баблом, ты сам уж знаешь,
И пожрешь, и побугаешь.
Ну а наш братан Иван,
Пусть ломает мозг, балван:
Не достанет ведь догадки,
Где стоят его лошадки.
Пусть их ищет там и сям.
Ну, приятель, по рукам!»