тотальность одиночества творца

Тотальность одиночества творца
соизмерима с мерой материнства,
разреженность пространства для
людей, меняющая форму и размер,
не совпадает с некой колеей,
предназначавшейся судьбой,
в отдельном случае, когда само собой
предполагается наличие лекал,
                достойных, совершенных, современных,
                явившихся стареющим на смену,
                с опрятным запахом технического масла,
мастики, лака, дельной упаковки.
В просторных комнатах больших учреждений
среди сотрудников, больших профессионалов,
соизмеряющих значимости лекал
с инструкцией международных судий.
Их заложив в понятливый компьютер
с фосфоресцирующим изображением
под музыку, записанную в Вене,
Ла Скала и Карнеги Холл,
все остальное – дилетантство, вздор,
ростки вульгариус и дурновкусье,
изжитые родною Русью,
в столицах двух, провинциях, портах,
на радио и голубых экранах
и, если даже Бродского не стало,
взамен ему достойные идут,
из коих кто-нибудь повесится, сопьется,
но так ведется. Мученики слова,
а также славы, зависти и страсти,
напасти, власти – они же одиночества
симптомы по мере углубления каналов
в различных направлениях пространства,
по мере укрепления иллюзий,
рождения классических теорий
или верней опроверженья их…
Поэт выходит чаще на дорогу,
внимательно оглядывает кремний,
туман дрожащий, делает шаги,
порою, пес идет ему навстречу
и может одинокого мужчину лизнуть.
На женщин пристально глядит
и это всё, что лестью и мольбой
возможно, выпросить себе в награду,
но именно такого не прощают
ему соратники. Живет как отщепенец,
меняются черты лица невольно
и, что страшнее – выраженье глаз.
В бокалах, склянках увядают розы
и вдруг одна распустится, как дура,
и ты не знаешь, кто из вас дурак
на самом деле. Делаешься грустным,
стареют и меняются друзья, тогда
поймешь высказывание Блока, хотя
его не жаловал наш Бродский,
российский мальчик, их лауреат.
Паря над всем, оглянешь города,
холмы, бульвары, переулки, и может
быть, назад не возвратишься от
нежности, отчаянья, любви.
Тогда положат тело на лекало
и понесут по городу под звуки
небесных сфер, Бетховена и Баха,
Ахматовой, Цветаевой и Блока.
Помедлив, переменятся лекала,
подвинутся живые сантиметры,
растянутся, сожмутся, выгнут шеи,
родится новый мальчик на планете
с сияющим и обреченным взглядом,
не будут мучить кошек злые дети,
придя в слезах домой из зоосада,
преобразуется туманная награда,
ни муж, ни трепетный жених,
но кто-то третий, что было
мирозданию и надо.