Их

Вначале не было ни дня, ни ночи,
ни тени, ни света;
всё заливалось прозрачной водою,
ни массы не имеющей, ни тела,
ни формы, ни цвета.
Вода та сливалась
с полночной луною,
с закатом и ветром,
себя проявляя внутри
одной полой поверхности.
Поверхность не была одна,
но не имела множества;
поверхность та была без дна,
но для ничтожества.
Бездне, явившейся высшей горой,
задумалось сделаться морем.
Пусть говорят, что души нет,
и пусть, что есть:
один  сам поднимется вверх,
другой – на прах тут же рассыплется.
Но морю вздумалось сделаться сушей,
шум свой тишиной нарушая,
слить воедино все голоса,
чтоб телом стало само, а делом сам.
Но прах в земле недвижно кочевал,
рассветом ночевал,
горем почивал,
а смыслом подтачивал.
Вздумалось вздуться
огромной стрелою,
воздушным потоком,
и небом за землю запнуться.
Так и играла старуха земля,
кухарка вселенной,
в себе сама плавая,
не зная ни чинов, ни времени.
Ведь она не шла по времени –
оно мимо неё пробегало
в виде волновых колебаний,
и было продуктом той, что сама
в себе то заключила,
что, вынув, назвала своей поверхностью,
и тут же отмыла.
Так стал огнём воздушный поток,
себя до того поглощая,
как был ещё ни небом, ни землёй,
в себе самим, но самим само.
Так первый круг страданий завершился,
взобравшись на новый.
Но было не телом дело,
лишь надело новые тела.