Высь пепел, низ перепел!

Высь – пепел, низ – перепел!

Это повесть о вечной любви. Вечность лишена конца, но иногда в нас водворяется. Улыбки души окрыляют своим безумным присутствием. Взгляд в окне спрятался, сердце в груди бьётся; время, время – льется на нас вместе с пасхальной ночью. Изорванные в клочья, вылаканные до дна сердца, не имеют действия над нами. Стужу, снег, холод, слякоть лакать из вылизанной миски некому без мук.
Губы от поцелуев разлетаются, пасхальные яйца цветом наливаются: алою слезой, морской волной, полевой травой и неизвестным фиолетовым оттенком, напоминающим по окрасу горькую траву, которую иногда кладут в мясные блюда.
Следы на шее, на щёках, на пройденной дороге тоже ярче в ночи вычерчиваются. Заплетается в руках рукав шаг за шагом немного, а тело в суете кровавых улиц влачить приходится. Черт лица не находя во тьме знакомых, с жадностью уставишься в луны лик. Но что в нём? Желчь болезненной души, крохи несостоявшихся разговоров. Ночь уходит, и я ухожу! С тобой или без тебя?
Песок, мелкий как пыль, вязкий как неотвязная нежность, времени сыпется в вечерний гул. Пустые сердцем улицы в душе не отражаются. Кастет лунным блеском отдаёт, прикладывается к руке и отпечатывается древним средневековым способом на моём лбу. Не мешкаясь, кастет угодил мне в челюсть. Выдворены передние зубы. Дальше глаза багровым заревом крови обагрились. Последовали беспорядочные удары и от остальных.
След сапогов на лице - пусть - тёплая весенняя кровь выливается из уст: на подбородок, на куртку, и, свалявшимся грязным комом вываливается на асфальт. Запуталась тишина ударов на углу проспекта.
Я свалился навзничь от последующих непродуманных ударов по почкам и по груди. Голова ударилась об заплёванный кусок дороги.
Чувства? Где? Печаль? Любовь? Ничего не осталось в моей душе в этот предсмертный миг. Я видел лишь отблеск луны в металлических, шаркающих по моему лицу носках. В ушах, в носе спёрлась застывшая кровь, мешая моему дыханию. Отбитые лёгкие отказались поглощать воздух. В этот миг я потерял сознание.
Не зная, к чему это приведёт, нельзя это изменить. Звёзды ссыпали в ведёрко, небо свернули аккуратно в пыльный ковёр. Кто отказывается от борьбы, лишён сострадания. Кто лишен сострадания, тот лишён любви. Кто лишён любви, достоин лишь презрения.
Мой путь – кривизна души. Мой путь – бренность сердец. Мой путь – крестный ход. Мой путь – нечестивая беременность. Мой путь – светом обременённость.
Кто руку на меня взмахнул – того перво-наперво спрашиваю: «У тебя души нет, или ты так хочешь, чтоб оно так было?» В ответ получаю грубый удар по морде. «Раз так, то я тоже сделаю вид, что у меня её нет!» - и описываю по воздуху удар в его щеку. Никто не остановит насилие насилием, но и не отпугнёт любовь к себе своим бездействием. Все ограды осыплются и преклонятся перед землёй, все крепости, возведённые от внешнего мира, будут смыты океаном мирских страстей. Материю сменит материя в узде духа целесообразности несущегося. Опять печаль на пятки наступает и от кипятка сердце коченеет. Вот заря: устал я, безмерно устал я волочить с собой свою печаль – я отпустил её, отогнал палкой от себя, как хозяин отпугивает преданную собаку, желая избавиться от неё.
Ударили меня в левую щёку – я подставил её опять, ударили меня в правую щеку – я подставил её опять, для доставления себе притупляющего страдание чувства боли. Рвите меня на части, о голодные волки, своим рвением, черпайте из мисок любви жирную жертвенную кровь. Я проклинаю вас и своим бездействием загоняю клин в ваши сердца. Последний пророк пал, последний урок дан, из-под града палок выплатили небу последнюю дань.
Звёзды бесшумно гасли в алюминиевом ведёрке, ковёр неба лоскутами мягко обволакивал мою ногу. Я держал в руках причудливой формы голубую корону. Передо мной высилась, не обращая внимания, дверь метров двадцать в высоту и десять в ширину (если в том месте, где я был, пространство измерялось метрами).
На середине двери округло дрожала ручка, которую мне бы даже не хватило сил сдвинуть, не говоря уж о том, чтоб достать. Когда чего-то хочешь, обязательно этого достигнешь. Твое желание уже делает реальным эту вещь. «Не постучав, ждущие вас откроют вам, а если вы постучите, то вас примут за нетерпеливых». Дверь открылась настолько быстро, что мне даже показалось, как я увидел сикстиллиарды атомов, торопливо поспевающих друг за другом, эмигрируя из одного конца вселенной в другой. Может время вообще здесь жило скромной гостьей?
Я вошел внутрь. Прежде всего, меня интересовало, как такое большое здание обильно освещали висевшие на стенах лампы? Я присмотрелся к стенам получше и увидел, что их нет. Я присмотрелся к лампам получше и понял, что их тоже нет. А поэтому нет и света. Глаза перестали видеть пол, который тоже перестал присутствовать.
Я провалился в вечность, потому что о времени вряд ли имело место быть возможным высказаться. Поэтому сколько я летел, не имеет значения. Песни спеты, столы накрыты, ведёрко со звёздами выронено мной в межзвёздном пространстве и утеряно навсегда. Ты скажешь: «Мгновение до вечности тоже вечность!» А я возражу: «Вечность до настоящего момента не имела значения, и поэтому может рассматриваться как мгновение!»
Я закрыл глаза. Когда я их открыл, я увидел перед собой уставленную трупами дорогу. Собственно, и дороги никакой не было, а только эти самые трупы, прокладывающие её. Может я хотел её увидеть, может глаза устали ничего не наблюдать, но шёл с короной я уже по ней. Многие положили на ней свои кости, потому что не были достойны пройти её.
Освещение напрочь отсутствовало. Казалось, что там, где я иду, тьма просто прекращается, а вдалеке, наоборот, высвечивается.
Наконец, мне начали попадаться первые люди, сами придумывающие себе наказание, и я понял, что удел погибших людей на дороге – никогда не пройти её; она казалась им вечной, и они желали пасть на ней. А эти люди смогли пройти её, не зная что делать дальше. Они сидели на дрянных лавках из костей и вечно что-то обсуждали. Когда число этих людей достигло предела своей плотности, появились первые отшельники. Сначала они даже не выделялись. А потом, все как один, провожали меня испуганным взглядом.
«Есть я; есть путь, по которому я иду; есть использованные мысли и образы; есть истина, провозгласившая всё это ложью. Но где иду я, неуёмно много места, его вполне хватит и для истины, и для придуманной истины». Наконец, я вышел из этой распродажи душ и приблизился к ручью. Вокруг были женщины, купавшиеся в нем голыми; многие из них манили меня к себе. Но я видел: вместо ног у них плавники. Они также остановились попить и вросли корнями в своё желание.
Прогулявшись вдоль ручья, я увидел, что он впадает в большую реку. Мутную, и не отчищавшуюся совершенно потоком чистой воды. Я вошёл в неё, и понял, что не из своей глубины она так мутна, а оттого, что многие решили сдаться, переплывая её, считая реку последним пристанищем своим. Я дошёл до места, где неровность воды обхватила мне шею и поплыл, оттолкнувшись ногой от черепа. Вода была похожей на нефть не только своей окраской, но и вязкостью.
«И сил хватит тому, кто способен дойти, и печаль обходит того, кто претерпел всевозможные лишения и унижения. Я – вода в ваших ладонях, которая точит камень. Я – слово в ваших молитвах, которое способно убить». Толщи воды не смогли побороть мою волю, и я без облегчения вышел на иссыхающую гладь земли. Здесь была одна пыль, на тысячи, миллионы километров вокруг простиралась она; и не было ничего важней её, и не было ничего ценней её, и не было ничего кроме неё. Даже берега реки я не увидел, сходя. А потом и самой реки.
Я вылил остатки бессветной воды на гладкий порошок, окутавший любяще землю, и увидел, как столб пыли от моих действий поднялся столь высоко, что я, даже запрокидывая назад голову, не смог увидеть конец ему. И если я хочу выбраться из этой безветренной пустыни, мне необходимо также воспарить потоком несравненным, выровненным к небу.
Воспаряя, я видел ещё поддерживающую пёстрый ковёр неба гору. За горой плакала рёвом лесная чаща, за ней был каменистый берег. Я отвернул взгляд, поняв, что моё воображение будет рисовать сколько угодно таких животрепещущих смертью картин, пока я не освобожусь от него.
И вот я опять очутился на мягком, слегка проваливающемся под моим весом ковре. Опять дверь. Опять всё!
Дверь, гигантская и не видимая целиком с столь близкого расстояния, опять отворилась. Опять керосиновые лампы на стенах. Нет! стены есть, но пока я в них верю. И пол предстал подо мной в виде усыпанных изумрудом камней, по которым я ступаю. Лампы вообще не отбрасывают свет на стены, свет боязливо оградили материнской любовью от оголившихся нетерпением стен.
Опять бесконечные коридоры. «И если есть дверь, откуда вошли вы, значит, есть дверь, откуда вы выйдете. Если есть пристанище вашей любви, значит, вы познали необходимость ненависти. И гордость, взывая к вам, попросит бросить здесь вашу любовь». Но я буду идти до конца, как пообещал себе однажды.
Стены сомкнулись перед самым моим носом в виде ещё одной двери. Без остатков ржавчины, она была выдержана в том же стиле, что и предыдущая. Порядочно переждав, я не был удивлён, что она не открывается. Здесь было другое. Мне казалось, что её кто-то держал с другой стороны. Мой крик бы даже не задел барабанной перепонки человека стоящего рядом со мной – настолько это место, казалось, поглощало звуки своим нестерпимым объёмом, не говоря уж о том, чтоб пробить метровый слой тысячетонной двери.
«Живущий в недостатке склонен к излишкам, пребывающий в равнодушии безмерно обрадуется». Кто держит дверь, как не мой собственный разум? Кто сдерживает мой разум, как не моё чувство меры? Откуда взялось у меня чувство меры, как не от целесообразности? Кто внёс в меня целесообразность, как не мой собственный разум? «Да взойдёт новое солнце, которое не будет более светить ни для кого, кроме опьянённых мудростью! Да соберётся урожай качественно новый, не для живущих соизмеряя, но себя расточающих...» Дверь без скрипа отворилась, выявив предо мной захватывающую безмятежностью картину.
Я ступил на покои земли, моим шагам вторили тучи в почти прозрачном небе. Я подбежал к первым же деревьям, желая найти хоть одно плодоносное, и увидел, что все они фруктовые со спевшими плодами. Но я опять не стал их есть, предполагая, что они отравлены. Я наугад направился дальше. «Тысячи путей, привлекающих нас своей красотой; и один, по-настоящему лишённый уродства».
Путь вечный; странник, наречённый бродячим философом; неумытая, цветущая зеленью дорога; ветер встречный; солнцем раздачи лучей усыпили моё всё возрастающее чувство опасности. Я бродил меж холмов, по форме напоминающих пасхальные куличи. Седые улицы города! как я скучаю по вам!
Полукругом меня обступила лесная чаща. Позади всё, что осталось, скорее превратилось в дым, потому что я осознавал иллюзорность происходящего, чем отпечаталось в моём сознании. Люди, флаги, цепи, замки, бедная роскошь мягких кресел, склонность к комфорту, незакрытые форточки, - всё целиком и незавидно ворвалось в моё сознание. Люди, машины; люди-машины; машины с душой. Каждый занят своим делом, никому нет дела до дел других. Каждый стремится построить своё государство. Эта преувеличенная форма далёких феодальных отношений торжествует здесь над всем.
«Я бремя остывших от холода могил и заточённых навечно в склепы городов людей. Склеп ослепится и не заметит как отсечет себе смерть; равнодушная смелость могил также с землёй смешается. Не будет ничего за исключением земли и неба, вечной земли и вечного неба. Поэтому нет порядка не угодного небу».
Я видел людей, но они не замечали меня, не из-за высокомерия, как я вначале подумал, а из-за того, что все они, как один, искали в этом мире красоту; а я был невзрачен и светился застывшими липкими каплями пота. Обогатителем душ назвали бы они меня, если б узнали, зачем я пришёл: обесчестить красоту и обнажить мерзость. «Если стадо пасется к реке, то есть животное, которое поспеет первым, а есть последним пришедшее».
Если мной конечная цель помыкает, если вечность данность засоряет, я провозглашаю смело, что мою цель ветром смело. Статичность души – что может быть хуже? Неяркость красок и один звук, режущий уши... Один звук, режущий уши; одна картина, разъёдающая глаза; нет ничего хуже повисшего в воздухе мгновения. Скисшееся волнение сердца... Замедленно поразившая первая любовь...
Небо миллиард раз помутнялось, но не сумело потерять дневную нагую чистоту своей синеватости; так и мы не сумеем освободиться от ига добра над нами; давая волю своим порокам, мы не уменьшаем число наших добродетелей, ибо они идут братственно, рука об руку. Но устал я для любви – любовь не для меня. Творящий добро хочет опрокинуть чашу своей добродетели. И если он захочет зачерпнуть её заново, то примет её за простое красное вино, ведь одна и та же добродетель не дарована дважды.
Но, повторюсь, я устал для любви, и любовь устала до меня! Сколько слов выхарканы в воздух за зря? Теряют смысл выскользнувшие изо рта слова; как ветер, разносящий пыльцу, теребит мир эти высказывания.
Новые слова разносят старую печаль, и наконец мы получаем внутреннее духовное убожество в облике внешнего строгого благочестия.
Этот город, населённый богатыми плодовыми деревьями и густозаросшими человеческими породами, забавлял меня. «Пусть каждый видит то, на что были отверзаны глаза его; пусть каждого зачаровывает сознание власти, возрастающей в нём – ведь в нём он якобы слышит отголоски своей свободы, и  лобызает надежду, что если он стоит выше этого сознания, которое, по его мнению, способно захватить весь мир, то он способен сделаться свободным сам».
Эти люди слишком засмотрелись в зеркала красоты, а не в саму красоту. Им достаточно лишь поднятия головы, чтоб увидеть гармонию вечности, но они закрылись непрошибаемым слоем век: раньше они вовсе не закрывали глаза, из-за того, что не было тьмы. И первый человек попросил у бога покоя...
Вы мне никто, я для вас нечто: так, может, луна с солнцем заигралась! Сдираю дряхлое пальто, швыряю вам его спешно: как может глупец не проучить мудреца, если тот у него глупости не поучился? Как может философ перед толпой расшаркиваться, ведь один – столь много для него?
«Я был среди вас, не сыскав славу, но также вы не сыскали её в моих глазах. И еще: мои глаза пытались открыться истине, тогда как вы открывали их друг другу; поэтому мы шли разными путями и никогда не видели один другого».
Сейчас я полон сил и блаженного всезабытия. Я уселся на лошадь, которую мне вручили не понятно за что, и ускакал из этого города прочь! Как невмоготу было находиться с теми, кто не счастлив, находясь с тобой!
Дорога рассеяла мои предпочтения по цветущему полю и полилась вместе со мною по заплесканной недоверием дороге. Сколько я скакал? разве имеет это значение? Тени сменялись тенями, горы – горами, а солнце всё также светило вслед мне.
                <2004, несколько раз переписывал конец>