Моему папе, Бунакову Н. В

Тишина. Только речка журчит, извиваясь,
Да тропа меж камней возле самой воды.
Вот в такую же пору весной 45-го в мае,
Шёл мой папа по ней, возвращался мой папа с войны.

Шёл, не чувствуя ног под собою,
Хоть с простреленной грудью, живой!
Застилало глаза пеленою:
«Неужели, вернулся домой?!»

А другие под Волховом, Харьковом,
Не присыпаны даже землёй.
Отпевает их жуткое карканье,
Да звериный, застуженный вой.

И, сползая с песком по пригорку,
Изнемог, чуть прилёг отдохнуть…,
От волненья рассыпал махорку,
Самокрутку не может свернуть.

Вот и дом под шатром тополиным!
Под кустом звонкий гам соловья.
Закурил… На тулупе овчинном,
Засыпала, не зная, семья.

Помню запах шинели я бусой,
Да, как вехи, рассказов слова:
«Мясорубка под Старою Руссой!»,
«Заваруха под Ельней была»,

«Молотили под Лугой, под Вязьмой»,
«Волхов» – трупы в болотах с кровавой водой,
И, «Только грудью страну отстояли,
Только грудью, живой стеной».