Звук

      Электричка аккуратно, шпала за шпалой, с аппетитом пережевывала километры. Гулко, в ритм «Красному на черном» в плеере, стучали колеса. За треснувшим засаленным стеклом плыл обыкновенный для всех направлений московской железной дороги пейзаж: мельтешащие березы, растущие посреди болота, изредка разноображенные чем-то хвойным, и летящие по синусоиде от столба к столбу телеграфные провода.
      Герман стоял, уткнувшись лбом в надпись «Не прислоняться», усталым взглядом провожая уносящуюся в сторону первопрестольной растительность. Достав из пачки уже третью за последние пятнадцать минут сигарету, он оторвался от стекла, чтобы прикурить, и его взгляд упал все на ту же трафаретную надпись. Мозг как-то машинально, неизвестно почему, выделил из всего этого слово «слон», и в голову моментально полезло все, что связано с этими животными – что бывают они африканские и индийские (причем африканские крупнее), и что различают их по ушам, что африканские находятся на грани вымирания, до которого их довели браконьеры-охотники за слоновой костью, а индийских заставляют таскать бревна, от одного вида которых можно запросто заработать грыжу; что по-английски «слон» будет «elefant», впрочем, как и по-немецки, отсюда в памяти всплыло, что сам штандартенфюрер СД Штирлиц частенько захаживал в одноименное кафе, а еще во Вторую мировую у фрицев была противотанковая самоходка все под тем же пресловутым названием…
      «Да какой, к черту, слон?!» - выстрелило в голове. И, сердито сплюнув в проем между дверьми и полом, Герман вновь уставился на деревья. В данный момент он не думал ни о чем другом, кроме, как заглушить этот чертов стук колес. Плеер работал на всю катушку, но вездесущее перестукивание пробивалось даже сквозь ревущий драйв электрогитары.
      Нет, он не всегда так относился к этому звуку. До некоторого момента для него не было ничего прекраснее на свете. В детстве он его боготворил. И, когда ночью за окном проезжала электричка, Герман переворачивался в постели и, лежа на спине, глядя еще святыми детскими глазами в потолок, упивался стуком колес, эхом отдававшимся во дворе. Он представлял, что кровать, на которой он лежит, вовсе никакая и не кровать, а полка в купе поезда (причем обязательно верхняя), и что он лежит на животе, подмяв под себя подушку, уткнувшись кончиком носа в холодное стекло, за которым проносятся поля, леса, города, какие-то незнакомые люди, которых Герману становилось безумно жалко, так как он был уверен, что им точно так же хочется лежа смотреть в окно и нюхать пахнущую кожей полку. И от этих мыслей маленький Герман засыпал с блаженной улыбкой на лице. Тогда он и представить себе не мог, куда еще можно ехать на поезде, кроме как к бабушке с дедом на юг, к этим святым беззаветно любящим тебя людям… Но, когда Герману было пятнадцать лет, деда вдруг не стало. Можно сказать, что в тот холодный мартовский день кончилось его детство, тогда он впервые по-настоящему поверил, что Бог существует. Но эта вера пришла несколько странно: в тот вечер он, пятнадцатилетний подросток, стоя на берегу реки, во весь голос крыл небеса тугой бранью и проклинал Всевышнего за то, что он так неуклюже устроил мир. Он не понимал, почему нельзя было сделать так, чтобы люди не скорбели по умершим, не рвали на себе в исступлении волосы, а воспринимали бы их уход как нечто необходимое, как некую ступень, на которую каждый должен подняться в отведенный ему срок.
Не стало деда, но остался звук, который теперь стал еще роднее, ведь он напоминал о деде, кроме того, он символизировал Москву, в которую так стремился юный Герман. О, да! Москва! Это сладкое слово. Ему казалось, что именно она принесет ему счастье, что именно там он найдет то, что перевернет всю его жизнь. И нашел. Это была Она. Она… Она… Да это и не могла быть не Она! Ведь именно ее он видел во снах, именно Она грезилась ему летними вечерами. Как же после всего этого это может быть не Она?!
      И, хотя теперь звук разъединял их на два дня в неделю, Герман все равно любил его, потому что знал, что через эти два дня стук колес понесет его обратно… к Ней…
      Он любил этот звук до того момента, как Она ушла от него. Ушла к другому. Ушла в Новый год сквозь брызги бенгальских огней и конфетти хлопушек. С того самого дня Герман возненавидел это чертово перестукивание. Теперь звук носил его из ниоткуда в никуда: в Москве он целыми днями смотрел на Нее, еле сдерживаясь от того, чтобы не заорать: «Я люблю тебя, дура!»; дома же он слонялся по набережной, глотая настырно лезущий наружу крик «Любовь моя, я тебя ненавижу!». И так день за днем. Со временем он научился перебарывать эти накаты чувств. Рецепт прост – бутылка с жидкостью крепче 16% алкоголя и что-нибудь русско-рок-н-ролльное погромче.
      Герман затушил о дверь сигарету и, протяжно выдохнув носом, закрыл глаза. Когда же он их открыл, то, к его удивлению, березы слились в одно целое, и ему начало казаться, что электричка ползет мимо гигантской зебры, которой какой-то идиот зачем-то выкрасил гриву в зеленый цвет. От данного гротеска у Германа закружилась голова, к горлу подступил рвотный ком, и он понял, что надо сесть. Сидя на корточках, упираясь спиной в стену тамбура, он отдышался и, сплюнув желчью, согласился с мелькнувшей в голове мыслью, что надо хотя бы изредка что-нибудь есть. Подняв глаза, он поймал на себе косые взгляды готовившихся к выходу пассажиров. «Думают – пьяный… Ой, да пошли вы все…». И направленная этим немым напутствием челядь, похватав сумки, с шумом высыпала на платформу. Из динамика прохрипело: «Следующая станция «Орудьево». «О, Господи, как же еще долго». Тук-постук… тук-постук…
      «Может, места освободились?». Но, посмотрев через стекло в вагон, Герман понял, что сесть не удастся при всем желании, - электричка походила больше на бочку с селедкой, чем на пригородный поезд. Она гудела, толкалась, материлась мужскими и женскими голосами, обвиняла кого-то в воровстве и т.д., и т.п. Другими словами, очередная совершенно обыкновенная суббота. Он обвел толпу устало-мудрым взглядом студента, закурил очередную сигарету и снова уставился в окно. Как вдруг, двери тамбура распахнулись, и в него вошли двое калек в военной форме. Один из них держал в руке берет, предназначенный для денег. Герман молча поднялся и, достав из заднего кармана замусоленную десятку, специально оставленную для контроллеров, также молча опустил ее в берет. Лицо солдата исказила гримаса, очевидно означавшая улыбку, и, кивнув товарищу, он двинулся в вагон.
      «Интересно, что он обо мне подумал? Что-то вроде того, что за таких, как я, он там землю жрал, а я теперь от него чириком как бы откупился? Ну, почему так?!» Чтобы куда-то деть эмоции, он с силой ткнул в стекло кулаком.
- Случилось чего, парень? – донеслось сзади.
Герман обернулся и увидел огромного мужика лет сорока, облаченного в типичный рыбацкий наряд: бахилы, зимний камуфляжный костюм и толстый в крупную вязку свитер с высоким горлом.
- Да нет… ничего.
Мужик понимающе кивнул и вдруг совершенно неожиданно выпалил:
- Ты водку будешь?
Последовало блеклое, безэмоциальное, ничего не выражающее «можно». Великан улыбнулся во весь рот, обнажив пожелтевшие от плохих сигарет зубы, и достал из ящика для снастей бутылку водки, два стакана и слегка подгнившее внушительных размеров яблоко.
     Герман взял в правую руку поднесенный стакан и, усмехнувшись как-то по-бесовски, опрокинул его в рот.

     На следующую ночь он лежал в постели и вспоминал вчерашний вечер. За окном проползла электричка. Звук эхом прошелся по двору. Герман повернулся на бок и улыбнулся – он ничего не чувствовал. Он победил.

2002 год.