Пощечина 16

Сколько помню, я всю жизнь мечтал попасть в Азию.

Началось это с того, что когда мне было примерно десять лет, мой отец как-то одним нежарким ласковым утром, в столице страны Гумилёва Аддис-Абебе, среди еще не побежденных революцией итальянских магазинов с красивой жвачкой, серебристых эвкалиптов, черных православных икон и игр про шпионов, на сумасшедшей скорости лавируя по манговым переулкам к нам на виллу, вдруг перекрывая рев клаксонов и верблюдов, прокричал мне импульсом в ухо - "Поступишь на японский в МГИМО на все пятерки, машину подарю!"

Я так и остолбенел. Машина для десятилетнего была все. Да еще на ней – в МГИМО. Как настоящий пятигорчанин! Это было предложение, от которого я не мог отказаться.

То был первый звонок.

Примерно лет через пять, мой дядя, вальяжно облокотившись на бетонную стену на нашей кухне, внезапно жестко поинтересовался, куда я после десятого класса буду поступать. Он терпеливо выслушал все возможные варианты, закурил сигарету на манер Юла Бриннера в черной шляпе, и заметил - "Лучше, парень, иди на Восточный".

Я оторопело спросил, почему? Дядя посмотрел на меня, как на несмышленыша. "В Индию можно поехать", - как будто объясняя Истину, сказал он. Я тогда усердно читал взятый у него же "Экипаж Меконга" и понял свою "тормознутость". Попасть в Индию - значит, так или иначе, завязать невообразимую кармическую связь с Высшим Миром.

Через полгода я по собственной инициативе начал каждую неделю посещать "Курсы молодого востоковеда" при находящемся через дорогу от журфака Институте Стран Азии и Африки, и в конце семестра даже резко оспорил с принимавшим у школьников зачет по страноведению студентом-преподавателем ценность и значимость самобытности японского карате, чем вызвал большое раздражение с его стороны. Преподаватель студент играл скулами и крепко держался побелевшими пальцами за свой профессорский стол. 

Я с твердостью хорошего японского горного ниндзя-ямабуси - "совершающего деяния"- словесно отстаивал "Искусство Пустой Руки", он же, как теоретик-ученый, ратовал за традиционное кунг-фу. Сейчас, думается мне, я знаю китайскую культуру в глубину не хуже.

После успешного зачета я вышел на холодный ветреный проспект Марска, где меня ждал также интересующийся Востоком товарищ из консерватории, в очках, и в идущем к нему домой поезде метро вполне логически состоялся мой первый в жизни разговор про "Первоначальный Хаос", по-моему, до сих пор царящий в нашем мире и душах.

Интересно, что в том вагоне все сидели, и молчали, то есть, абсолютно все, никто, кроме нас, за все время, не сказал никому ни слова, ни один человек; а потом, когда мы доехали до красивой, как будто вылепленной из московских пряников, бело-красной Сретенки, то вышли из вагона и стали решать, где купить наш знаменитый традиционный чайный кекс, для имитации восточного чаепития у него дома.

В этот момент ко мне вдруг резко и быстро подошел какой–то совершенно незнакомый дядя, высокого роста, серьезный и жилистый, в коровинском клетчатом кепи и подозрительно весьма похожий на тайного мастера того самого искусства, которое я так мужественно и отчаянно отстаивал совсем недавно на рискующем быть провальным "зачете".

Он встал напротив, строго посмотрел прямо мне в глаза и довольно чувствительно ткнул жестким, наверное, набитым на соломенных тренажерах-макиварах, пальцем в грудь, чуть повыше сердца, при этом грозно сказав - "Занимайся", - так подержал паузу и выделил, – "Я-зы-ко-м!"

Эти пауза и слова были примерно такими, как на подростковой холодной осенней флюорографии, когда ты до пояса раздет и напряжен, а взрослая тетенька в белом халате кричит из соседней комнаты с большим квадратным окном - "Вдохнуть", а потом, с громким ударением, растягивая и заставляя подчиниться своему медицинскому приказу, на два тона выше- "И не-ды-ша-ть!"

Странные и неожиданные вещи случались со мной, как вы уже, наверное, поняли, всегда. Я не очень удивился. Но сердце  в быстром ритме - зашлось. Внешне, однако, виду не подал, и молча кивнул, мой товарищ из консерватории - тоже.

Когда я поднял глаза, мужика уже не было. Вокруг нас не было вообще никого. Причем, помню как сейчас, - мы стояли в середине платформы метро "Сретенская", у выхода к "Кассам Аэрофлота", и он, при всем желании, не мог за такое короткое время дойти до эскалатора, или добежать там. Мы проверяли. Не мог.

                . . .

В Индию я тоже потом попал, и не просто в Индию, а в самый священный город – Бенарес. Но это уже совсем другая история.