32 над горизонтом

От Редакторов
В последние годы, а точнее уже второе десятилетие, многие думающие люди бьют в набат и говорят о сокращении Русского Мира. Несомненно, у них есть все основания это утверждать - наша цивилизация пережила, наверное, самую большую катастрофу в своей истории со времен монгольского ига. Одним из наиболее грустных результатов краха СССР было огромное число "осколков империи":  я имею в виду миллионы советских людей, покинувших родную землю. Если же говорить об исковерканых человеческих судьбах, то они исчисляются десятками миллионов.

Данное произведение рассказывает некую собирательную историю эмигрантов из СССР в Израиль, в форме дневника от первого лица. Автор повествует о мотивах, заставивших людей сорватся с родного места, о тяготах переезда и "аклиматизации" в чужом обществе, о несовместимости культур, ментальности и цивилизаций, о поиске себя и своего места в этом мире. Причем все это описывается глазами ребенка, ведь история начинается за 2 года до нашей эры, когда автору 7 лет, а заканчивается ... впрочем когда и чем она заканчивается вы узнаете сами.

Читая эту повесть, невольно узнаешь себя, свое счастливое детство, оставшееся навсегда в Стране Советов и свою юность, прошедшую в борьбе за национальную идентичность под безжалостным солнцем на 32 параллели.
Я думаю, что альтернативным названием могло бы быть "Утомленные Солнцем" ... Несомненно, это произведение будет весьма интересно всем нам, пережившим эмиграцию, а может и не одну, и всем нам, оставшимся на одном географическом месте, но пережившим метаморфозу страны.

В конце хочу вернуться к вопросу о Русском Мире... Эта повесть, как и множество других произведений, написанных в змиграции, еще раз доказывает, что и в дали от Родины мы остаемся русскими людьми. Мы говорим, а главное - думаем по-русски. Сегодня весь мир стал Русским Миром, ибо нету края, где нас не знают, где не была бы слышна русская речь. Одним словом сбылась мечта Льва Николаевича Толстого: во всем мире говорят и пишут на его языке.
Антон А. Спирков
 
От Автора
Предлагаемая вниманию читателя повесть - это ни в коем случае не автобиография. Однако большая часть описанного в ней основывается на подлинных воспоминаниях, как моих, так и хороша знакомых мне людей. Главный герой в чём-то, конечно, похож на меня. Я родился в СССР, и, по воле случая, попал в Израиль, когда мне было девять лет. Тогда, для моего возраста, я многое повидал, и мне было о чём задуматься. Я не могу сказать, что у меня или моего персонажа, сложилась обычная судьба эмигранта. Но, то с чем он, мой персонаж, сталкивался, в той или иной мере, знакомо каждому, кто прошёл этот нелёгкий путь эмиграции.
Я хочу рассказать свою историю, и историю тысяч других детей, которых перевезли из своих домов, из своей страны, в новую, кардинально отличающуюся от старой, реальность. Тогда как одни ассимилируются в новой жизни, и быстро забывают уют старой родины, другие, ищут себя, в этой новой жизни, десятилетиями.
Мне хочется верить, что каждый читатель найдёт в главном герое что-то ему близкое и знакомое.





Глава I – Раннее Детство
Что из своего детства помнят люди? Наверное, самые яркие моменты, будь-то счастливые события или, наоборот, печальные, человек забывает всё обыденное, всё повседневное, и помнит то, что произвело на него яркое впечатление. Но моя память наполнена грудой мелких, и как сегодня кажется абсолютно неважных событий. Вот некоторые из них.
2 Сентября 1988г.
Отчего я проснулся в два часа ночи? Утром идти в школу. Вчера было первое сентября, я впервые пошёл в школу. В первый раз в первый класс! Это было замечательно, в восемь утра мама привела меня на линейку. Выстроился весь класс и Маргарита Николаевна, наш классный руководитель, провела нас по спортивной площадке, вдоль здания школы, к центральному входу. В классе нас было человек двадцать, или двадцать пять, сейчас уже не помню. Высокой девчонке в чёрном платьице и белом фартуке вручили табличку с гордой надписью «1-й Б», а мне почему-то дали держать огромную, по тем временам, красную цифру  «5» на длинной деревянной палке.
Когда выстроилась вся школа, вышел директор, имя уже давно стёрлось из памяти, и рассказал нам как замечательно, что начинается новый учебный год, и как мы все должны быть счастливы, особенно первоклассники, потому что это их первый год в школе,  и одиннадцатиклассники, для них он - последний.
После линейки нас завели в класс, он был свежевыкрашенный, с зелеными стенами и коричневыми партами, к которым были привинчены стулья. Сами парты были слегка с наклонёнными в сторону стульев поверхностями, и с небольшой прорезью во всю длину. Парты стояли в четыре ряда, перед ними находилась небольшой помост, на котором стоял стол Маргариты Николаевны, на стене висела доска, состоящая из трёх частей, правая была раскрашена в клеточку, а левая в линейку, с линиями по горизонтали и наискосок. Над доской возвышался портрет Владимира Ильича Ленина, написанный маслом, и календарь на одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой год…
Странно всё-таки, а почему же я не спал. Было уже половина третьего, и солнечные лучи начали играть за занавеской. У нас очень рано светало летом и осенью, дни были длинные и тёплые, как раз такие, что хотелось побежать на речку с утра пораньше, и не уходить оттуда, пока солнце не зайдет за нефтяные вышки на озёрах. От нашего дома до Оби, конечно, не добежишь, но какой ребёнок, летом сидит в городе? Летом едут в деревню, к бабушке. Ну, или на турбазу от её завода. Как назывался завод, точно  не помню, то ли в - Горремстрой то ли в - Мегиогазсстрой. Вот как раз туда, каждое лето мы и ездили. В Савкино, на Вахе, можно было купаться хоть целый день, прыгать, веселиться и дурачиться в сосновом лесу у устья маленького оттока могучей Оби.
А сам город наш был самым обычным, небольшим по советским размерам, в нем было целых 50 школ, Техникумы гимназия, училища и ещё целая куча институтов и даже университет. Одна бабушка попала сюда по распределению после окончания института, другая осталась после эвакуации, деды где-то тут родились, ну в общем, как у всех и как всегда.
Отец работал по всей стране, занимался различными организационными вопросами, я тогда не очень понимал, что он делает, а мама работала в филиале Тюменского государственного инженерно-строительного университета на ЭВМ. Мне нравилось ходить к ней на работу, печатать на первых PC и разгуливать по лампочным лабиринтам 22-ой ЭВМ и рисовать на перфокартах.
Как-то так я и заснул в ту ночь, в школу же всё-таки на завтра, да и вообще, было уже поздно.
10 Февраля 1989
Утро. Темно. Я проснулся, или, скорее, меня разбудила бабушка, у которой мы с мамой жили, когда отец был в отъезде. Ну, точнее, я ещё не проснулся, где-то издалека слышался голос, командующий вставать. Но я был ещё в своём мире, отрешённом от реальности. Голос становился всё сильнее, а я хватался за сон обеими руками, чтобы оторвать от него ещё хоть пару секунд. Не выходило, чем сильнее я за него держался, тем сильнее голос меня втягивал в этот мир, с его шумом падающего снега за окном и темнотой февральского утра. Как, не знаю, но когда я встал с кровати, то был уже в носках и с каким-то блином во рту. Умыться, одеться, и в школу. Туда меня водила бабушка, мы каждый день выходили из дома, садились на трамвай, четыре остановки и вот, добро пожаловать, школа номер 17.
Одетого, меня усаживали перед телевизором, там всегда показывали что-то интересное. Я ждал сводку погоды. Будет ли достаточно холодно, чтобы в школу не идти, или всё-таки нет? На моей памяти нет ни одного дня, что бы было достаточно холодно, но ждал я каждый день.
В этот день мне пришла в голову мысль, а почему бы не пойти в школу одному, это ведь совсем просто: сесть в трамвай, четыре остановки и ты там. «Бабушка, бабушка!» - кричу я,  «а можно я сам на трамвае поеду?» Ответ очевиден. Ну, ничего, меня одели, точнее, завернули, так что руки только в стороны торчат, и не опускаются, портфель повесили на спину, и готово. Толька бабушка сама обуваться пошла, я и извлёк билетик из её кошелька, и в дверь. На улице пурга, на ветер можно лечь и так идти, темно, солнце зимой редко выглядывает. Ну, и на трамвай. Подхожу к остановке, пару минут и 5-ый номер подошёл. Четыре остановки, и я в школе.
Зашёл, разделся в - раздевалке, которую всем классом мастерили из задней стены класса и огромного шкафа, и сел, довольный собой. Секунд через пять в класс залетала моя разъяренная бабушка, дальше звёздочки перед глазами, крик…


2 Июня 1989
Отец вернулся из очередной командировки, почему-то все суетятся, какие-то неясные разговоры. Помню, что-то об экономических и политических трудностях в стране, мол, многие знакомые уезжают.
- Вот! говорила мать, - Кондратьевы собрались и уехали, у них там уже всё хорошо. Говорят, они даже дом купили, ты представляешь себе, сколько времени нам нужно здесь ждать, что бы квартиру получить. А там, год назад уехали, и уже дом. Да тут бы уже посадили бы за это…
Интересно, куда это они уехали, что их там не посадят? Отец всегда говорил, что этого Сашку Кондратьева, в конце концов, посадят, куда бы он ни уехал. А там вот не посадят.
- Ну, как ты себе представляешь, мы в этой Америке будем жить? спрашивал отец, - да там все только по-английски говорят,  да и вообще поверь мне, деньги нигде на деревьях не растут.
- Ну, разве ты хочешь, чтоб твой сын рос в стране, где атомные электростанции взрываются, да и ещё никому об этом не говорят? Да может у нас завтра тут как в Чернобыле будет, ты этого хочешь?
Ну вот, теперь мы явно куда-то поедем, в далёкие страны. Интересно, а как там люди живут? Я любил ездить далеко, родители несколько раз возили меня в Крым. Мне очень нравилось и там, и сам процесс поездки. Несколько дней в поезде, лежишь в купе и слушаешь этот прекрасный звук стучащих колёс. Теперь, через много лет, я осознаю, что это один из самых приятных звуков в жизни. Балет зелёных лесов и бескрайних цветных полей юга России, пролетающий перед глазами под музыку колёс вагона проносящихся сквозь стыки стальных рельс каждые 12,5 метров.
А сам Крым - кипарисовые взгорья, нежное глубокое море, величественная гора-медведь, скребущее небо "Ласточкино гнездо"...
Так что, ехать в далёкие и прекрасные края это очень даже интересно!
После этого дня было много разных разговоров на эту тему, где-то через четыре или пять месяцев выяснилось, что Америка закрыла свои границы для граждан Советского Союза, и туда ехать было уже нельзя. И тут мне сообщили…
9 октября 1989
Вечером, после того как я прочёл матери очередные десять страниц какой-то книжки. (Это происходило ежедневно, она усаживала меня за кухонный стол и слушала, как я читаю, слушала не очень долго, так как где-то в середине второго абзаца она обычно уже засыпала.) В общем, она решила мне кое-что разъяснить.
- Сынок, - начала она - мы, всей семьёй, решили переехать жить в Израиль. Ты знаешь, где это?
- Нет - ответил я, - а что такое Израиль?
- Израиль, это такая страна, где живут евреи. Ты знаешь кто такие евреи?
- Да,  - я радостно воскликнул, я знал, - это племя было такое, в древности. Но они давно вымерли.
- Нет, нет - пояснила мать - они не вымерли, они…там, в Израиле живут. Они говорят на языке, который называется иврит. В Израиле очень хорошо и спокойно, там всегда тепло как в Крыму, мандарины круглый год. Тебе понравится.
- Но, мы, же там никого не знаем - возразил я, - откуда ты знаешь, что там так хорошо?
- Ну, почему же, Игорь Кондратьев, Сашин брат со своей семьёй, уехал туда, он прислал нам письмо с фотографией -  она отошла на минутку и принесла фотографию Игоря, его жены и сына Влада, он был старше меня на пару лет, они сидели на каком-то диване, стоящем в саду, под огромной пальмой.
- Похоже на Крым - сказал я. Было действительно похоже. - И когда же мы туда поедем?  - спросил я.
- В мае - ответила мать, - в этом году ты окончишь школу немного раньше других детей.
Этим она меня порадовала, и мне уже захотелось поскорей уехать в Израиль. Позже я узнал, что в Израиль пускают только евреев, и что мы, оказывается, имеем самое непосредственное отношение к этому древнему и вымершему племени. Также из разговоров отца с матерью я понял, что в этот самый Израиль нам не так уж и хочется, оказалось, что из фразы «переезд из СССР в Израиль» для нас гораздо важнее  «ИЗ» чем «В».
25 Февраля 1991
Утром мы с отцом поехали к его родителям. Что мы там делали, я точно не помню, но когда мы вернулись и я зашёл в бабушкину квартиру, в которой, несмотря на постоянное пребывание отца в городе, я проводил большую часть времени, я почувствовал приятый запах. В большой комнате стоял человек в прозрачных очках, похожих на маску для плаванья, с непонятным предметом в руках. Он был похож на тонкие, раскрытые ножницы, которым спаяли концы, а с обратной стороны вставили в них провода. Этим предметом неизвестный вырезал небольшие полости в толстом листе пенопласта, лежавшего на столе. После чего в эти полости вкладывали рюмки, чашки и тарелки.
Я вспомнил о том, что некоторое время назад бабушка заявила, что она готова ехать в Израиль, но только со своим любимым сервизом. Этот факт очень не нравился отцу, так как сервиз можно было взять с собой только отправив его в контейнерном багаже, а это, почему-то было очень плохо.
Позже я понял, что у багажа есть два существенных минуса. Во-первых, для того, чтобы его не украли, нужно было заплатить немаленькую взятку, а во-вторых, багаж можно было отправить только в Израиль, а мы, как выяснилось позже, собирались свернуть с пути и остаться в одной из стран расположенных между нашей родиной, и землёй обетованной.
Тем не менее, бабушка заставила родителей отправить один контейнер с багажом, в который вошли не только все сервизы, которые были дома, но и то, от чего было бы неплохо избавиться, даже если бы мы никуда не переезжали. Больше того, дедушка, как все советские люди, верил, конечно, слухам, а не газетам или не дай Бог письмам, приходящим из Израиля. В письмах его приятели, или приятели приятелей писали, что вести с собой крупные вещи не стоит.
 - Не везите старое советское барахло, тут его некуда девать, -  писали там, но дед объяснял всем, что те, кто писал, знали, что КГБ читает все письма, и поэтому так маскировались, а вот его друг Беня, известный еврей, и, соответственно, лицо, разбирающееся в том, что происходит в Израиле, не хуже тех, кто там живёт годами, посоветовал срочно купить две самые необходимые вещи в Израиле: мотоцикл Ява и трёхпедальное пианино.
- Там это большой дефицит - говорил Беня, - там вы всё продадите, и заработаете уйму денег.
Дед его, конечно, послушал, и купил на свои сбережения эти две первые необходимости. К счастью, они не влезли в контейнер, так как в него положили все нажитое годами. Это оказалось не так плохо, так как в письмах писали правду. Трех- или даже восьми-, если бы такое существовало, педальное пианино, в Израиле в 1991 году можно было продать только эмигрантам, приехавшим на два года раньше, или старикам, приехавшим пятьдесят лет назад, и те и другие, были готовы заплатить за него, как раз немного меньше, чем его цена в СССР. Ну а про мотоцикл Ява и говорить не приходится: те несчастные, которые таки послушали того, или другого друга Беню – авторитетного еврея, и припрятали в контейнере с багажом такой не маленький товар, не могли избавиться от него никаким путём. Покупать его никто не хотел, так как для его эксплуатации нужны документы, номера и тому подобное, просто бросить его где-нибудь тоже не представлялось возможным так, как найдя брошенный мотоцикл без номеров, полиция немедленно начинала искать у кого, где и главное кто, его украл. Так что товар был просто бесценный.
Тем не менее, упаковка багажа мне понравилась, неизвестный человек, позволил мне вдоволь наиграться раскаленным предметом для вырезания полостей в пенопласте.
Через несколько дней отец, мать и  бабушка поехали в Сургут отправлять багаж.
2 Марта 1991
Пётр Иванович Благосека, был человеком прямым. Он не просто заведовал отделением грузовых поставок и таможенного контроля, а ценил в свой работе всё. Особенно радовала его работа,  с тех пор как открыли выезд эмигрантов из СССР. Дело в том, что при отправки контейнерного багажа эмигрантов, претензии при потере содержимого, писать можно было только, как говорили – на деревню дедушке. Поэтому, тарифы были очень простыми, в зависимости от содержимого.
Так как сервиз бабушке был очень нужен, всё необходимое было оплачено, и наш контейнер начал свой длинный, полуторогодовой путь в Израиль.
 
Глава II – Переезд
12 мая 1991
Обычно люди переезжают из страны в страну с помощью самолётов, поездов или кораблей. Но мы решили двинуться в Израиль на машинах. На то было две причины, первая - это тот факт, что проезжая на машине через какую-то европейскую страну, в ней можно было остаться, и гораздо проще, чем во время пересадки между самолётами. Во-вторых, из СССР можно было вывезти только небольшую сумму денег, а если на накопившееся средства накупить вещей, их можно продать по дороге, за пределами страны, и превратить в валюту.
Соответственно, продав всё, что у нас было, а это у моих родителей, и соответственно у обеих бабушек и обоих дедушек, мы, всемером решили двинуться в Израиль. Выяснилось, что после продажи папиной тройки, дедушкиной копейки 1971 года выпуска, ещё итальянской сборки, которая за 19 лет эксплуатации прошла всего лишь девяносто две тысячи километров, и трёх квартир, мы накупили вещей на продажу на пять полных малогабаритных машин с прицепами.
Так как ехать нам пришлось через соседнюю Польшу, где мы должны были после пересечения границы сразу же, в течение двадцати четырёх часов, оказаться в специальном лагере организации Сохнут в Варшаве, и улететь в Тель-Авив первым рейсом, мы приобрели очень популярные в пост-коммунистической Польше, самые современные машины марки «Запорожец» – ТАВРИИ.
Дедушка, с маминой стороны, после того как пришлось продать его совсем новое трёхпедальное пианино и мотоцикл Ява, был совсем обижен. Все свои сбережения и вырученные деньги за копейку и хрущёвку, превратил в товар сам.
По этому поводу, утром, выглянув в окно третьего этажа, я увидал четыре, новенькие, светло-зелёные ТАВРИИ, и одну белую, все с переполненными прицепами. Так как водительские права были лишь у папы, мамы и дедушки, а машин соответственно на две больше, в Польшу, по гостевой визе с нами ехали ещё три моих дяди.
Дорога предстояла длинная, больше недели предстояло этому эшелону двигаться до советско-польской границы и пересечь её в Ягодине. На длинную дорогу бабушка заготовила огромную сумку с продуктами, которая благополучно осталась стоять возле подъезда номер 13 в городе Нижневартовске.
В десять часов утра мы тронулись. 
Россия - страна чудес, лесов и полей неописуемой красоты. В российской природе,  и летом и зимой, можно найти, чем полюбоваться, чему удивиться, чему порадоваться. Но, дорогам в России порадоваться нельзя, ни летом, ни зимой.
К двум часам дня наш зелёный кортеж, с одной «белой вороной», въехал в Сургут. До того я там бывал неоднократно, это - большой город по сравнению с Нижневартовском, насколько я помню, там даже цирк был круглый год. До Сургута 180 километров, что казалось пущей чепухой, особенно по сравнению с той длинной дорогой, которою нам было необходимо пройти.
Весной ездить по этим краям особенно приятно, уже было тепло, и поля покрылись  нежно-салатовыми оттенками, только кое-где, у обочины,  ещё можно было заметить небольшие сгустки льда, покрывшиеся тёмно-серым цветом от дорожной пыли. Дорога шла по правому берегу реки, через маленькие посёлки или города, такие как Ленгион или Лангепас – маленькие сибирские городишки, где жили всего пару десятков тысяч человек, и все они работали на нефтегазовой добыче. Где-то на полпути до Сургута течёт мелкая речка Коттымъеган, на которой с ранней весны и до поздней осени рыбачат любители этого досуга. Отец говорил, что это - рыболовный рай, и что с красотой блеска утренней росы на этой реке не сравнится ни один пейзаж на Земле.
Сегодня пересечь Обь можно через более, чем двухкилометровый - Сургутский мост в Барсово, но тогда, в 91-ом, это можно было сделать летом только на небольшом пароме. Конечно, зимой мне бы это понравилось гораздо больше, так как зимой вместо парома   -лишь безграничная река, пару лопат и мешок соли (на всякий случай). В общем, к четырём часам по полудню, мы были на Тюменской трассе. Мама сказала, что к вечеру мы доедем.
13 мая 1991
Проснувшись  утром, я сразу понял, что не дома. Постель не моя, да и комната тоже. Через пару секунд я вспомнил, что дома уже никогда не буду, так как его-то уже и нет вовсе. Квартиру продали, уехали навсегда. Но, это меня не огорчало, это было очень даже интересно. Выспаться, конечно, мне не удалось, так как в Тюмень мы въехали далеко за полночь, но ничего, я был бодр и полон сил, ожидая продолжения нашего путешествия. Выяснилось, что дедушкин расчёт, по которому мы должны были проехать семьсот километров от Сургута до Тюмени за шесть часов, не учитывал тот факт, что  пять переполненных «Таврий» с прицепами не двигаются со средней скоростью 110 километров в час, как их не подгоняй криками о расписании поездки, темноте, и даже медведями, которые судя по его словам, выходили на обочины трассы исключительно после десяти. Дорогу до Тюмени я помню смутно, так как спал.
Переночевав у гостеприимного товарища деда со стороны отца, фронтовых времён, с которым они, как позднее выяснилось, всю ночь отмечали, то ли победу, то ли наш отъезд, мы двинулись дальше.  По-видимому, как курьерский поезд, нагоняя потерянное, в десять часов утра, мы вкатили в Свердловск, ну или Екатеринбург. Всё детство бабушка рассказывала мне о том, как мои прадеды, да и она сама, участвовали в строительстве БАМа. И наконец, проехав триста километров пути до Свердловска, я увидел  это произведение инженерного искусства. Это, конечно, был не БАМ а Транссиб,  но мне это не мешало.
Я понял, что природа в окне стала меняться, извилистые речки исчезли, уступив место зелёным полям и лугам.  А маленькие городишки сменились на большие, промышленные мегаполисы. По крайней мере,  для десятилетки. А я всё ждал чего-то вроде Тобольской крепости, стаявшей на холме, которую мы проезжали накануне вечером. Она стояла на холме, гордо оглядывая Иртыш, белая с золотыми куполами.
Свердловск напомнил мне Москву, в которой я был лишь однажды с отцом, в возрасте четырёх лет. Обычно дети не помнят того что, происходило с ними в таком возрасте, но я -  особый случай. Отец работал в Москве в 86-ом, и мать взяла меня с собой, когда ехала к нему летом. Из-за его работы мы виделись не очень часто. Когда он приезжал, то говорил маме: одень его красиво, я пойду с ним гулять, и мы ехали к его родителям. А в Москве мы с ним нагулялись, я очень хотел попасть  на Красную площадь, а ещё больше я хотел в Мавзолей. В течение всей недели нашего пребывания там я просился только в Мавзолей. В субботу он всё-таки решился показать мне вождя революции, но очередь туда оказалось такой большой, что вместо этого мы пошли в зоопарк. У отца не было большого опыта в общении с детьми, поэтому я и запомнил тот день так ясно. В зоопарке мне очень понравились птицы и, как только отец отвернулся, я подошел к клетке с цаплями, она была огромная, сшитая тонкими железными прутьями в квадратик, пять на пять сантиметров, и приложил к ней голову, чтобы лучше рассмотреть её обитателей. Как только я это сделал, один из обитателей клетки, подошёл к ней с другой стороны, и, по-видимому, попытался тоже приложить к ней свою голову. Но, так как цапле было нелегко это сделать, она просто клюнула меня в лоб.
Проезжая через Свердловск, мне показалась, что я в Москве. Огромные храмы, дома с колонами, фонтаны и прочая суета Большого города.
Двести километров - и мы в Челябинске. Он мне не запомнился, длинная улица Ленина, и короткий рассказ отца о «Дворце народной трезвости», который там был в тридцатые.
Следующие триста километров мы ехали очень долго. По извилистой уральской дороге, встречались города, чьи названия я запомнить просто не мог: Чебаркул, Сатка, Юрюзань,… К вечеру ландшафт опять изменился, и вокруг пошли сотни, тысячи зелёных деревьев. Дорогу, с двух сторон окружали непроходимые западноуральские леса. Мы въехали в Уфу.
14 мая 1991
Ночевали мы в общежитии 21-ой больницы, где у бабушки с маминой стороны  остались какие-то  коллеги. В двух комнатах спали не все, отец и дяди остались сторожить машины, так как общежитие, да и сама больница, находились посреди леса.
С утра  мы двинулись на Куйбышев. Эти пятьсот километров оказались полными пустоты. За тонкой полосой леса по краям дороги располагались сотни разноцветных полей. Мы почти не останавливались, разве что для перерыва на обед в маленьком городке, который по странному, и до сих пор мне неясному, стечению обстоятельств, назывался Сургут. Этот, правда, был маленьким, тёплым городком в Самарской области, и отличался от своего старшего брата полным отсутствием сгустков замёршего снега по краям асфальтовых дорог. Не только по тому что, здесь было теплее, но и по причине полного отсутствия самих асфальтовых дорог. Тем не менее, люди в нём показались мне очень дружелюбными, и даже при абсолютно честном ответе на вопрос: «Куда вы едете?» (мы отвечали, что в Израиль), улыбчиво желали нам счастливого пути, вероятно, не совсем понимая, где это.
К двум часам дня наша вереница машин подъехала к Куйбышеву, правда в сам город мы не заехали, а продолжили  к Тольятти, где заправили свои пять баков, и, наверное, двадцать канистр бензином. Этот город известен, наверное, только двумя достопримечательностями: заводом по производству авто-марки Жигули и гидроэлектростанцией на куйбышевском водохранилище, с огромной дамбой. Такого моста мне до этого видеть не доводилось. На огромных бетонных ногах стояли железнодорожные пути, автомобильная трасса и огромные опоры высоковольтных проводов по обе стороны моста. Вся эта картина сопровождалась боем волн Волги о дамбу ГЭС. Я так представлял себе океан.
Ночевать мы должны были в Воронеже, у каких-то друзей отца, которые, к тому же, должны были провожать нас до границы с Польшей, так что мы спешили. Четыреста километров до Пензы мы проехали довольно быстро, ландшафт был гористым и непривлекательным, мы слушали кассеты Шуфутинского и Вики Цыгановой. До этой поездки такие песни никогда дома не включали, по-видимому, родители, таким образом пытались прочувствовать глубину изменений, ожидающих нас. Задумываясь об этом сейчас, я ни как не могу понять, как отец мог решиться на переезд. У него не было профессии, он всю жизнь зарабатывал «чем придется», у него это, конечно, получалось, мы жили неплохо, но как он представлял себе жизнь на чужбине? Мать, конечно, могла выучить язык, она начала это делать ещё в Нижневартовске, но отец, чем он собирался заниматься в Израиле?
В этих или других, более простых мыслях, я провёл путь до Воронежа. Пенза и Тамбов пролетели незамеченными, на фоне эмигрантских мотивов уехавших в семидесятые кабацких певцов, поющих про то, как они не хотели уезжать в Америку. Только полей за окном становилась всё больше и больше.
15 мая 1991
День предстоял длинный, хоть приехали мы поздно, решили всё равно выезжать с утра пораньше, так как сегодня мы должны были добраться до границы. Это был второй раз в моей жизни, когда я почувствовал то, что все советские дети знали с детства и не воспринимали как что-то из ряда вон выходящее, а израильские дети, этим мне предстояло стать, не знали никогда. Впервые это было несколькими годами ранее, мы с мамой летели к отцу, куда не помню, нам предстояла пересадка в аэропорту Тюмени, зимой. Тюменский аэропорт оказался небольшим, по сегодняшним меркам аэродромом, в котором расписание рейсов, особенно зимой, было просто для отвода глаз. Мать крепко держала меня за руку, так как в здании аэровокзала было людей примерно втрое больше, чем предполагалось при его строительстве. На это были две причины: во-первых, почти все рейсы задерживались из-за плохой погоды, а во-вторых, на улице было около сорока градусов ниже нуля, и ни кто даже не пытался добраться до города. Мы попытались выйти, но пройдя двойную дверь аэровокзала, мы увидели  длинный коридор, протянувшийся от дверей в сторону остановок общественного транспорта. Коридор был около двух метров в ширину и около четырёх в высоту, выложен он был из свежевыпавшего снега, а земля была покрыта льдом. Мы не рискнули. Вернувшись в зал ожидания, мать опять потянула меня в справочное, возле которого стояли, да и лежали на огромных тюках люди. Пока она прорывалась к окошку, я посмотрел на стену аэровокзала, на ней  была изображена огромная, наверное, тридцать метров в длину, деревянная карта Советского Союза, я подумал тогда: «Какая же она большая, наша Страна!».
И теперь, двигаясь в сторону Киева, ни свет, ни заря, наблюдая за бескрайними просторами восточной Украины, уставший за эти несколько дней бесконечной поездки, я подумал о том же. Должен сказать, что больше никогда, мне не представилась возможность, подумать - какая же она большая, наша страна.
Курск пролетел мимо, около полудня, и несколькими часами позднее мы въехали в Киев. Проезжая по южному мосту, через Днепр, который потрясает своими масштабами не меньше, чем Обь или Волга, с правой стороны, я заметил огромную фигуру. В поднятых к небу руках, она держала меч и щит. Я ехал в машине с дедом, который поведал мне о великих подвигах советского народа. Он рассказал, не в первый раз, о том, как форсировал этот самый Днепр, и как освобождал Бухарест. Он рассказывал о деревушках на Украине, где их, тогда совсем молодых солдат, в голод кормили старушки, ждавшие сыновей с войны.
Как у Симонова:
"Как слезы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси."

Тогда я понял, что здесь, в любом уголке этой огромной страны, всегда найдётся что-то, что нас с ней свяжет. Но мне было весело, мы ехали в дальние и прекрасные страны.
К шести часам мы приехали в Ровно, где решили передохнуть и поужинать. Провизию, которая осталась у подъезда в Нижневартовске давно пополнили, так что всё было хорошо. Ровно отличался от других городов, в которых мы останавливались раньше. Дома были цветными с фигурными крышами, а люди говорили с каким-то странным акцентом. Некоторых даже было невозможно понять. И, почему-то, некоторые люди не хотели отвечать, когда мы спрашивали у них, как выехать из города.
К вечеру мы приехали в Ягодин. Родители говорили, что очередь на автомобильную границу очень большая, и нам придётся  ждать несколько дней. Мы приехали в какое-то общежитие, бабушки, мама и ещё кто-то остались там, а я поехал с отцом, дедом и дядьями становиться в очередь. К переезду мы подъехали, когда граница была уже закрыта, так что мы поставили четыре машины в конце длинной вереницы автомобилей желающих попасть в Польшу, а на пятой проехали вперёд до самого въезда. Отец сказал что, ждать дня четыре минимум. Кто-то остался сторожить машины, а мы поехали спать.
18 мая 1991
Третий день мы куковали в этой общаге. Нас было много, двенадцать человек, вместе с провожающими. Спали мы в огромной комнате, стены были до половины ярко-зелеными, а сверху выкрашены в серый цвет, но это было очень давно, судя по облупленной краске и потёкам воды идущими с потолка вниз по стенам. В комнате стояло двадцать железных кроватей, на которых мы, всей оравой, за исключением тех, кто по очереди ночевал у границы, спали. Днём, я ездил к границе то с отцом, то с одним из дядей, и - помогал двигать машины. В эти дни у меня было два занятия: красный деревянный скейтборд, который мне купили перед отъездом, и ёж, которого дядя поймал возле общежития, а я поселил в тумбочке и кормил молоком и колбасой.
К концу дня, мы собрались, перевезли пять прицепов, одной машиной к границе расселись по машинам. Последнюю машину пускали в шесть, но когда две зелёные "таврии", заехали на пункт пропуска, таможенник вдруг понял что у нас их целых пять, и заставил ждать до завтра.
19 мая 1991
Заехали мы первыми, пять перегруженных машин с прицепами. Провожающие и один из дядей остались в СССР, и моей матери, за всю эту длинную поездку, впервые пришлось сесть за руль. Мама, женщина небольшого роста, впервые в жизни села за руль машины с прицепом. Не видя ничего в зеркало заднего вида, она медленно вводила машину в боксы для таможенного досмотра. Нас осталось девять: наша семья эмигрантов и мои двоюродные дяди с гостевыми визами в Польшу.
Глаза у таможенников были злые и голодные, наши машины проверяли по одной. Первую проверяли несколько часов, заставили вытащить и открыть каждую сумку, лазали с зеркалом на длинной палке под машиной, а когда ничего подозрительного не нашли, решили раскрутить карбюратор. На вопрос моего деда: "Что там можно спрятать?" таможенник осветил: "А чёрт вас знает, откроем и увидим".
То, что искали таможенники, было конечно не в карбюраторе "Таврии" а, как позже мне стало известно, спрятано в двух местах, в которые по своей, по-видимому, неопытности таможенники заглянуть не догадались. При переезде заграницу, бывший советский гражданин мог вывести только определённое и очень небольшое количество валюты, из-за чего мы и тащили всё это барахло на продажу. Тем не менее, доллары, необходимые для пребывания в Польше достаточно времени для продажи этого барахла, были спрятаны в бабушкином лифчике и между внешней стороной и колбой термоса с чаем, который дед не выпускал из рук, пока продолжался этот - шмон.
Вторую машину проверяли не так тщательно, просто всё вытащили и открыли. Когда очередь дошла до пятой машины, то сил у таможенников хватило лишь на пару сумок. Процесс длился целый день, от скуки я сходил с ума, и единственное занятие, которое я смог себе найти, это кататься на скейтборде по территории пропускного пункта, но никто на это внимания не обращал.
К концу дня казалось, что скоро мы переедем через мост над Бугом и окажемся в новой, неизвестной стране. Но, я не знал, что в начале апреля арестовали Петра Ивановича Благосеку, начальника грузового таможенного поста в Сургуте. Арестовали его естественно за взятки. После ареста всех тех, кто отправлял груз в последние месяцы, просили не выезжать из страны. Отец посоветовался со знакомым адвокатом, который сказал - не волнуйся, всё равно они знают, что показания никто из выезжающих на ПМЖ не даст. Езжай спокойно. Мы и поехали.
Где-то часов в пять, после того как я изъездил все дорожки Ягодинского пропускного пункта на своём скейтборде, и мы сложили все вещи обратно в машины, вышел начальник погранзаставы и вручил отцу несколько бумажек. Посмотрев на нас всех очень довольным взглядом, он сказал:
- Вам, Вам и Вам, показывая на маму, папу, и бабушку - выезд закрыт КГБ.
Посмотрев на бабушку, отец, взявшись за голову, сказал: - Дорогой всё-таки сервиз у Вас оказался!
Так как выезд был закрыт не всем, было принято решение, что родители отца, с двумя машинами и двумя дядьями, управлявшими ими, всё-таки поедут в Польшу. Дело в том, что у дядей были одноразовые, недельные визы, и если они не въедут в ближайшие дни, то визы пропадут, и некому будет управлять машинами.
 Отец подошёл к деду и сказал: - Папа, термос у тебя?
- Ага - ответил дед, сжимая посильнее в руках драгоценный чай.
- Делай что хочешь - продолжал отец - только не подавайся в Сохнут . У тебя с мамой виза на один день, если ты окажешься в Сохнуте, они тебя уже не выпустят
Какая-то студенческая подруга мамы, дала нам координаты её друзей в Польше, которые должны были нам помочь.
- Езжай в Катовицы, - продолжал отец, - позвони Леониду, объясни кто ты, и жди нас там. Но, не попади в Сохнут.
Дед сказал что понял, и они уехали. А мы вернулись в общежитие с тремя машинами.
27 мая 1991
Отец уехал семь дней назад в Киев, откуда должен был улететь в Тюмень, а оттуда в Нижневартовск, где можно было решить проблему выезда. От деда с бабушкой мы естественно ничего не слышали, да и не могли слышать. Звонить было неоткуда, да и некуда. Сегодня отец должен был вернуться. Один из его друзей, который остался с нами, вместе с моим дедом стояли в очереди на границе, для того чтобы потом, когда отец вернётся, не терять на это время.
Мы заехали на пункт таможенного и пограничного контроля в три часа дня. Таможенники узнали нас, и то ли от доброты душевной, то ли просто так, сильно нас не терзали. Машины проверили  быстро и к половине пятого вечера, нас отпустили. Сложив вещи, мы с мамой сели на тротуар и ждали пока отец выйдет из погранотделения с документами. Мама сказала:
- Ну вот, уезжаем…
И тут я заплакал. Не просто заплакал, я зарыдал, так как никогда ранее, я обнял её и не мог остановиться. Она спросила:
- Чего ты?
Всхлипывая, я ответил: "Не, не знаю".
Я, правда, не знал, я уезжал со всем, что определяло меня. Я не оставлял ничего из прошлого, что было для меня важно. Родители, бабушки и дедушки, мои любимые игрушки, даже маленькая собачка которую мы купили год назад, тоже ехала с нами. Чего же мне вдруг стало так грустно. Я ещё много раз вспоминал этот случай, и никак не мог этого понять. Всё моё прошлое переезжало в Израиль со мной. Восемь месяцев назад, моя двоюродная сестра с мужем уже уехала в Израиль, так что там нас ждали родственники. Конечно, они жили в двухкомнатной квартире в старом районе Лода, где чаще пел муэдзин в соседней арабской деревне, чем был слышен иврит, но тогда я этого не знал. Я просто рыдал. Через много лет я понял, что чувствовал мой детский организм в тот, решающий момент. Тому ребёнку не было грустно от потери прошлого, ему было грустно от потери будущего. В тот момент свершился кардинальный поворот  всей его жизни,  он перестал быть простым, счастливым советским ребёнком. С тех пор, я стал просто ребёнком. Я не знал, какая жизнь меня ждала дальше, она могла быть в сто раз лучше той, которая была бы там, в Союзе. Я уж точно не знал тогда, да и сейчас не знаю, какая она бы была там. Но в тот момент я потерял всё то, чего ждал в будущем. В тот момент я подсознательно почувствовал, что уже никогда не пойду в четвёртый класс, у меня не будет выпускного бала, после которого всем классом встречают рассвет у берегов Оби, я не пойду в армию, не полечу в космос, не поеду летом на море, и не сделаю ещё тысячи вещей, которые может быть и не сделал бы, оставшись там, но тогда стало ясно, у меня этого больше не будет. И, наверное, самое главное для ребёнка, я уже никогда не подумаю - какая же она большая, наша Страна.
Отец вышел вместе с пограничником, и сообщил о небольшом несоответствии в документах. Дело в том, что в документах на машины было написано, что они временно выезжают с территории СССР и, соответственно, номера на них были транзитными. Но, в наших документах было написано, что мы выезжаем на ПМЖ. Пограничник сказал, что номера нужно снять. Конфисковать номера они не могли, но и выпустить нас на ПМЖ с транзитными номерами было нельзя.
Пересекая мост через Буг, мы увидели вдалеке польский пограничный пост. Польский пограничник, увидав нас,  на трёх машинах без номеров, тотчас же нас остановил. Выстроив машины в ряд, мы стали прикручивать номера.
Около шести мы уже ехали по трассе номер 12 в сторону Люблина.
В городе отец поменял немного денег и позвонил Леониду в Катавицы. Леонид рассказал, что дед приезжал к нему около недели назад, на двух машинах, переночевал один день и уехал. Леонид предложил деду снять небольшую квартиру, в которой мы все могли бы расположиться по приезду. Но дед отказался и уехал в Варшаву.
По рассказам, дело было следующим образом. Переехав границу, дед с бабушкой и дядьями поехал к Леониду в Катавицы. По дороге он разобрал термос  и достал доллары, которые промокли, так как советский термос не был рассчитан на такое его, оригинальное использование. Высушив их с помощью печки в машине, дед почувствовал себя наедине с дикой капиталистической реальностью. Когда Леонид предложил потратить часть столь драгоценных долларов, дед, с перепугу, поехал в Варшаву, и указал дядьям довести его до Сохнута, где он с бабушкой смог бы переночевать бесплатно. Пожав плечами, они отвезли его, и, не зная, что делать с двумя гружёными машинами с прицепами в Польше, решили пересечь границу и встретится с нами в Ягодине. Но, границу на въезд в СССР через пропускной пункт Ягодин закрыли, и они решили въехать через Брест. Они были в Белоруссии утром 21-ого числа, и по приезду в Ягодин нас не застали.
Делать было нечего, мы решили ехать в Катовицы, чтобы переночевать и на завтра ехать за дедом в Сохнут. Отец сказал, что хоть в Польше хоть где, евреи взятки берут, максимум отобьём назад родителей.
Решили что мамины родители, на белой машине будут ехать последними, а мы с мамой первыми. Дело в том, что мама была единственная, кто распознавала английские буквы на табличках. Мы спокойно выехали из Люблина и направились в сторону Кракова по 19-ой трассе. Через какое-то время, деду надоело ехать в конце, и он решил, что может доехать самостоятельно, и нажал на газ. Где-то через час-полтора, возле Тамобрцега, мать затормозила. На обочине дороги стояла бабушка. Выяснилось, что уехав вперёд из-за дедовой прихоти, они поругались. Она стала ему объяснять, что не хочет потеряться вместе с ним посреди Польши. Он её и высадил.
Мы стояли на обочине и  не могли решить, что делать. В незнакомой стране, с незнакомым языком, дед мог ориентироваться только по старой фронтовой памяти. Но ехать за ним к Берлину явно не представлялось возможным.
Минут через тридцать, рядом остановилась машина.  Из неё вышел молодой человек и на ломаном русском спросил: - машины продаёте? Ничего необычного в этом не было, дешёвые "Таврии" гнали в Польшу сотнями, тем более, что хрупкое создание запорожского автостроения по польским гладким дорогом ездило гораздо лучше, чем по советским.
- Продаём, но не сейчас объяснил отец - мы только приехали, нужно ещё всё вот это показывая на два гружённых прицепа - продать.
- Интересно - продолжил человек - несколько часов назад, я под Варшавой, видел такую же машину с прицепом, только белую.
Бжиштов, так его звали, не только удачно распознал на Варшавской трассе деда, двигающегося в неизвестном направлении, но и согласился взять отца на своей машине и поехать искать деда. Как ни странно, за двести километров от того места где он должен был быть, Бжиштов с отцом и бабушкой догнали его. Мы с матерью сидели на обочине краковской трассы, и охраняли две зелёные, новенькие "таврии", гружённые товаром на продажу. Около полуночи, дед, бабушка и отец вернулись. Мы отправились в Катовицы.
28 мая 1991
Ночевали мы в домике, в котором до того явно жила Баба Яга. Вылитая избушка на курьих ножках. Деревянная развалюха держалась только на молитвах её хозяев. Так как у этого домика с маленьким двором ворот не оказалось, кто-то должен был ночевать с машинами, вызвалась бабушка.
В 11 утра мы были уже возле здания Сохнута в Варшаве. Отец вывел оттуда какого-то мужика, говорящего на плохом русском, но его акцент отличался от того, с которым говорили по-русски  поляки. Потом я узнал, что представители Сохнута, которых присылали в их миссии в Польше, Чехии, а потом и России, были в основном, репатрианты семидесятых, уехавшие в раннем возрасте. За многие годы в Израиле они подзабыли русский язык, но, то, что от него осталось, позволяло им с лёгкостью  помогать потенциальным эмигрантам принять решение о переезде, и именно в Израиль.
Представитель Сохнута рассказал, что дед с бабушкой приехали шесть дней назад, и попросились в сохнутовское общежитие. Дед просил только одного, не отправлять их в Израиль без детей. За шесть дней из Варшавы в Тель-Авив вылетело три самолета с эмигрантами, первый им дали пропустить, на втором дед, напрочь отказался лететь без нас. Но на третьем его всё-таки отправили в Израиль, угрожая полицией. Они улетели в ночь с 26-ого на 27-е.
За небольшую взятку представитель Сохнута забыл, что нас видел, и мы поехали в Катавицы.
14 июня 1991
Мы немного прожили в катавицкой мини-гостинице, но пришло время искать, где остановится основательней. Бжиштов обещал отцу сделать польский паспорт и помочь наладить какую-то работу. Наша жизнь заключалась в торговле. Каждый день мы ехали на рынок в Кракове, ставили свои три машины в ряд, открывали багажники, и торговали. В "таврии" большой багажник с окном, так что мне было очень удобно, стоя на коленях на заднем сидении, продавать всякую всячину. Дед торговал деталями для Жигулей, которые он привез целую груду, а мы торговали, чем могли: рубашки, тарелки, носки и т.д. торговали всем, включая сами машины.
"Таврия", конечно, машина хорошая, по паспорту она должна была брать шесть литров бензина на сто километров пути, но одна брала шесть, другая – три, а третья - все двенадцать. Но самое интересное началось тогда, когда у нас появились покупатели на эти чудо - машины. Пластик, вроде ручек от стеклоподъемников, стал отпадать ещё на Урале, но вот как-то мы ехали по Польше, остановились, мама заглушила двигатель, а завести больше не смогла. В машинах стали лететь стартёры. То есть, чтобы завестись, нужно было отсоединить прицеп, руками разогнать машину на нейтральной передаче, завести, присоединить прицеп и ехать.
Тем не менее, две машины, со всем содержимым мы продали. После нелепого отъезда родителей отца, стало ясно, что конечной точкой нашего путешествия всё-таки будет Тель-Авив, поэтому решили вслед за одними бабушкой и дедушкой, отправить и других.
Так мы остались втроем. Мы ждали получения отцовского паспорта и двух дядей, с нашими машинами и новыми визами. Они давно успели вернуться в Нижневартовск, куда мы могли звонить с почты, и должны были приехать в ближайшее время.
Отец решил, что жить в катавицкой гостинице слишком дорого. Конечно, называть это двухэтажное сооружение гостиницей было нельзя, но так как мы были там гостями, и беззубая хозяйка брала за съём комнаты плату, это должна была быть гостиница. Мы стали искать квартиру в Кракове, а пока мы переехали в комнату на окраине города. В ней помещался один баул и две кровати, с расстоянием между ними в восемьдесят сантиметров. Мы решили спать поочерёдно, один день я на полу, один мать, а один отец. Наша маленькая пуделиха, поняв всю сущность кочевой жизни, спала только на баулах.
30 июня 1991
Мы ехали смотреть квартиру, уже по десятому объявлению подряд. Проблема снятия квартиры заключалась главным образом в том, что все хотели сдать только на год, а мы хотели снять лишь на пару месяцев. Проезжая по одной из улиц старого города, мы остановились, чтоб попросить помощи у моложавого поляка.
- Не подскажете, как проехать на улицу Одана Буйвида? - спросил отец.
- Подскажу - ответил поляк, и стал объяснять, как туда проехать. Потом он спросил
- А что Вы там ищите?
- Хотим снять квартиру по объявлению, - объяснил отец.
- А у меня есть квартира на съём, только на пару месяцев ответил поляк - мой брат уехал и квартира пустует.
Квартира была на пятом, последнем, этаже дома, построенного, наверное, двести лет назад. В ней было две комнаты, метров по пятнадцать и в каждой стояла встроенная, дровяная печь. Кухня была квадратная, площадь которой составляла примерно один квадратный метр. Вход в неё был с одного из углов квадрата, а кухонный столик поднимался вверх к одной из стен, так что, войдя в неё, нужно было закрыть его за собой, перегораживая вход.
Марек, хозяин квартиры, дал нам пару матрасов, они вместе с дровяными печами и составили мебель квартиры. Нам было хорошо. Из наших баулов мы достали пятнадцатидюймовый телевизор и видеоплеер, купленные накануне выезда из Союза. Телевизор ловил только один польский телеканал, по которому иногда показывали мультфильмы про полицейского в сером плаще и чёрной шапке, из которой вылезал вертолётный пропеллер и полицейский летал – этакий польский супермен. У нас был чайник, в котором мама готовила гречневую кашу. Её у нас был целый мешок ещё с Нижневартовска, так что еды, хватало. Как-то раз, отец притащил с базара килограмм картошки и лука, до сих пор помню вкус той жареной картошки, вкуснее ничего не ел с тех пор.
Краков меня поразил. Красиво было всё. Католические храмы, маленькие улочки, дома, замки, фонтаны и Висла, которая к моему изумлению даже не замерзала каждый год.
15 июля 1991
Наконец-то приехали дяди с машинами. Конечно, слегка поцарапанными, с дважды поменянными стартёрами, они уже не имели того товарного вида, с которым они въезжали в Польшу два месяца назад, но всё поправимо. Проблема была в том, что эти две несчастные машины прошли немного больше, чем другие Таврии, продаваемые советскими гражданами в Польше. Обычная машина доезжала до Польши с Украины, и имела около двух тысяч километров пробега. Наши же, героически проделавшие путь из Запорожья в Нижневартовск, а потом оттуда в Краков, дважды, пробежали около двадцати тысяч каждая. Но это было тоже поправимо. Дядя, который был  автомехаником, выкрутил из машин датчики, и поручил мне их крутить. В течение пяти часов, простой отвёрткой я превратил уставшие автомобили в новенькие.
11 августа 1991
Время шло, мы продали машины и то, что оставалось от вещей на продажу, но ни паспорта, ни обещанной Бжишдыком работы не было. Отец решил, что нам с матерью нечего оставаться в Польше и стоит присоединиться к бабушкам и дедушкам. Мне было обидно, я уже довольно привык, и даже завёл друзей в маленьком дворе. Поначалу мы друг друга не очень понимали, так как изучения русского языка в школах отменили несколькими годами ранее, но через пару недель общения, и торговли на базаре я приловчился, и заговорил по-польски. Дети относились ко мне хорошо, наверное, им был интересен странный мальчик из далёкой страны. Мы бегали по краковским улицам и веселились, как все дети в летние каникулы, а лето в Кракове было длинным.
Вспоминая это сейчас, мне не совсем ясно, почему весь пятиэтажный дом, вышел нас провожать, когда мы с мамой ехали сдаваться в Сохнут. Люди желали нам всего доброго, целовали и обнимали нас. В общем-то, относились искренне хорошо. В пост-коммунистической Польше, где ненавидели Советский Союз и не любили евреев, нас, ехавших из России в Израиль, приняли как родных. Это отношение и установило у меня, у ребёнка, понятия иностранцев, и переезжая в Израиль я ждал того же.
Отец проводил нас до ворот представительства Сохнут в Варшаве. Работница, взявшая в руки наши советские загранпаспорта, поперхнулась. Она увидела наши просроченные на четыре месяца, однодневные визы.
Мы забрали с собой почти все вещи, было ясно, что ни в какой Польше никто не останется, и мы все попадём в Израиль. Отец надеялся получить польское гражданство, и приехать в Израиль с ним. Это бы позволило ему уезжать и приезжать, когда он хотел. Мы знали из писем, что первое время, по прибытию, выезд за границу страны запрещён.

12 августа 1991
В Варшаве шёл холодный дождь. Я, мама, маленькая собачка и тринадцать огромных чемоданов и баулов приближались к посадке на самолёт авиакомпании Лот. Я уже неоднократно летал на самолётах, но в этот раз меня немного удивило, то, что я увидел в иллюминаторе. Сквозь дождь я увидел десяток автоматчиков в бронежилетах, которые стояли вокруг самолёта. Странно, подумал я.
Летели мы около трёх часов, спокойно и без происшествий. Собачка у нас была маленькая, и мне разрешили держать её на руках. При подлёте я посмотрел вниз, и увидел страну, разодетую как новогоднюю ёлку, она светилась, она горела тысячами маленьких жёлтых огней.  Она была ослепительна, она была светлее, чем все города, которые я видел раньше. - Какая же она, наверное, красивая - сказал я маме.
Когда самолёт сел, все стали выходить, я подошел к двери самолёта, и увидел огни большёго аэропорта, он был больше чем в Сочи, Тюмени и Нижневартовске, и тут я вдохнул. Воздух попавший ко мне в лёгкие существенно отличался от того который там бывал ранее. Он был тёплым и мокрым, волна жары ударила по моему лицу, когда я спускался по трапу. Эта ночная августовская жара Израиля напомнила мне те разы, когда отец брал меня с собой в баню. Там я садился на корточки, и закрывал лицо руками, чтобы защититься от тепла. Но сейчас это мне бы не помогло.
Нас завели в огромный терминал и раздали пачки с бланками. Мать, нервно стала их заполнять. Должен сказать, что из Израиля писали, что женатым дают по приезду полторы корзины пособия, а разведённым две. Для этой приятной мелочи родители развелись перед отъездом, но мама осталась на нашей фамилии – Зябкина. Наконец нас позвали,
- Запкиина! Запкиина! - закричала странная женщина на кривоватом русском. Мать, узнав свою исковерканную фамилию, взяла меня за руку и подошла в кабинку, на которую указывала кричащая. Я боялся пограничников, в последнее время они нас слишком часто разворачивали, и ещё я боялся польских полицейских, так как слышал о просроченных визах. Меня пугала их строгая форма, даже больше чем строгая форма советского милиционера, которым меня пугали старушки соседки в Нижневартовске, когда я шумел во дворе по вечерам. Наверное, потому что они не говорили по-русски. Я думал, что израильская пограничница меня тоже напугает, но она меня просто изумила.
Вместо строгой формы, на ней были одеты штаны, на несколько размеров меньше, чем было нужно. Синяя рубашка, не заправленная в брюки, торчала из-под тёмно- синего свитера кривовато натянутого на неё. Воротник был расстёгнут, на нем были какие-то эмблемы, звезда и ещё что-то. Под левой рукой висело, по-видимому, оторванная от задней части свитера, и, по-видимому, белая веревка. И она всё время жевала.
Посмотрев в паспорт, потом на нас, потом опять в паспорт, потом в бланки, которые она взяла у уже совсем разнервничавшейся  мамы. Она стала набивать что-то на компьютере с черно-белым экраном, и ставить печати. Потом, протягивая нам какие-то картонные документы, сказала - Добро пожаловать в Исраэль. В документе, который она выписала мне, на иврите и английском, возле моего имени стояла фамилия - Запкина.
- Это ошибка, фамилия моего сына - Зябкин, - увидев это, сказала мама.
Женщина внимательно посмотрела в бланки, и в советский загранпаспорт
- Да, да. Запкина. Ты Запкина, - сказала она, тыкая в маму пальцем, - Сын, продолжила она, тыкая в меня, - тоже Запкина и радостно заулыбалась.
Мы встали и пошли туда, куда шли все те, кто уже завершил эту длительную процедуру. Нас никто не встречал, папины и мамины родители жили, пока, у моей двоюродной сестры и её мужа. Они поженились меньше года назад и сразу уехали в Израиль. Ей на тот момент было чуть больше двадцати, а её муж, лет на пять старше. Сестра мечтала стать врачом, как бабушка, и даже отучилась два курса в медицинском училище в Нижневартовске, но переезд всё поломал. Мой свояк закончил прикладную математику в отделении сибирского университета. Здесь они пока устроились мыть полы в подъездах. Сестра мечтала продолжить образование в медицинском, но ей объяснили, что это маловероятно, и поэтому теперь она стала мечтать стать медицинской сестрой. В общем, они теперь жили в стареньком доме в Рамат-Гане, в двухкомнатной квартирке. Последние два месяца они там были вшестером, что не могло не беспокоить.
Мы с мамой вытянули наши тринадцать “багажных мест” на три коляски, у меня в руках сидела маленькая пуделиха, которая устала не меньше меня. Мама носилась по аэровокзалу в поисках такси, которое возьмёт именно ту сумму, которую ей сообщили по телефону, все кто говорил больше не подходили. Я, должно быть, капризничал, так как следующее действие, которое мама совершила, было явно направленно на мое усмирение. Она схватила мою правую руку, и вцепилась зубами в моё запястье, как вахский рак. Должно быть, это меня настолько шокировало, что я наконец успокоился.
Мы сели в огромное такси-микроавтобус, и оно покатило по светящемуся шоссе в сторону Тель-Авива. Перед отъездом я, неоднократно спрашивал у мамы, как выглядят эти самые евреи. Она показывала мне тётю Цилю с первого этажа, дедушкиного друга Беню и ещё нескольких детей в моём классе. Все они выгладили примерно, как я. Ну, конечно, тётя Циля весила чуть больше, и перекачивалась со стороны в сторону при ходьбе, но, в общем, они все были обычными людьми, как я и все, кого я знал. Как-то раз в Кракове, родители отвели меня в синагогу, чтобы я познакомился с особенностями Израиля. Там мы встретили женщину, которая работала в синагоге, она была почти без зубов, что характерно для жителей окрестностей Кракова того периода, и очень неплохо говорила по-русски. Выяснилось, что родилась и выросла она в Нижневартовске, знала моего деда, так как двадцать лет назад жила с ним на одной лестничной клетке.
Тогда я сделал вывод, что так как евреев, древнего племени, давно нет, некоторые советские люди просто претворяются ими.
Водитель такси не был как я или кто-либо из моих знакомых. Он был худой, со смуглой кожей, длинными ногтями и зубы у него были светло жёлтого цвета. Время от времени, он вынимал небольшие, зелённые листья из бардачка, сворачивал их трубочкой и смачно жевал. Он был очень похож на одну из картинок в развороте детского атласа, под заголовком: "Народы северной Африки". "Наверное, не только советские люди догадались претвориться евреями" - подумал я.

 
Глава III – Земля Обетованная
28 августа 1991
Квартира была маленькой, особенно для такого большого количества обитателей.  Большая из двух комнат была площадью метров десять, в квартире также был туалет с ванной и кухня, в которой спали моя сестра и свояк, отдав одну комнату папе, маме и мне, а вторую бабушкам и дедушкам. Отец прилетел из Польши три дня назад.
Последние две недели я себе не находил места, в квартире было нечем дышать, причём не только от такого количества людей, но и от общего отсутствия воздуха в стране. Я выходил на улицу, но там мне разрешалось бывать всего несколько часов в день, да и, то вечером или утром. К моему изумлению, в маленьком парке, окна на который выходили из нашей квартиры, никто не понимал по-русски, и что совсем странно, воспринимал мои попытки подружиться, крайне враждебно.  Я пытался поучаствовать в играх мальчиков гуляющих в парке, но они отворачивались от меня и говорили что-то невразумительное. Позднее я узнал, что это означало. Также к моему изумлению, моё незнание местного языка вызывало у них насмешки. Я вспоминал, как ещё месяц назад носился по уложенным древней брусчаткой улицам Кракова, с кучкой сверстников, которые весело обменивались со мной знаниями польского и  русского языков соответственно. Я их учил слову по-русски, а они меня по-польски. Но здесь всё оказалось не так. Когда очередной мальчик, гуляющий с дедушкой, буркнул что-то неясное в мою сторону, и я ответил ему тем же, его дед подошел ко мне и сказал с сильным акцентом:
- Ты должен выучить иврит, чтобы играть с ними
- Я знаю - сказал я, - но почему они не хотят дружить со мной?
- Они цабры , - пояснил он, - а ты олим . Тебе нужно заслужить их дружбу, научится быть как они.
- А как это? - мне было не понятно, почему это я должен быть как они.
- Ну, например, - продолжал старик - как тебя зовут?
Я ответил ему.
- Это гойское , - имя объяснил он, - ты должен поменять его
- На какое!? - спросил я, - И что такое – гойское? - эти понятия были тогда мне абсолютно не ясны.
- Гойское, означает как у гоев, - продолжил он - Гои, это все те, кто не евреи, кто живёт бехуль .
Это показалось мне похожим на то слово, за которое как во втором классе мама заехала мне по зубам, и запретила говорить вслух.
- Бехуль, - он стал объяснять, поняв, что я потерял его мысль, - то не в Израиле.
- Ага, - кивнул я, - Я понял.
- А имя тебе нужно выбрать еврейское, - объяснял он далее - Есть много красивых, еврейских имён.
- А…я знаю. У тёти Цили с первого этажа сыновей звали Семён и Артур - воскликнул я.
- Нет, - буркнул старик, - Это тоже гойские имена. Назови себя как-то просто и красиво…, - он задумался, - Ну хоть Ицык, или Исраэль - сказал он.
- Нет, - возразил я, скривившись.
- Ну, хорошо, - продолжил он, - Ну, хотя бы Алон.
- А что такое Алон? - спросил я.
- Это дуб, - спокойно ответил он.
Я рассмеялся.
 - Как дуб? Вы, наверное, шутите!? - я был уверен, что старик просто подтрунивает  надо мной.
- Дуб, - подтвердил он, - У меня есть внук и внучка, Алон и Аяла.
- А что такое Аяла? - мне уже стало интересно.
- Аяла, - ответил он, - Это горная козочка.
Тут меня прорвало, я рассмеялся во весь голос.
 - Вашу внучку зовут козой!?...Нет!?.
Дед, явно обидевшись, присел на скамейку.
- Мальчик! - спокойным голосом начал он, - Ты должен привыкнуть, ведь ты, наконец-то, вернулся на родину – в Исраэль.
- Как!? - воскликнул я, - А я здесь никогда раньше не бывал. Тут подбежал его внук и удивлённо заговорил с ним на иврите. Я отвернулся и пошёл домой.
1 сентября 1991
Это был первый день в новой школе. Мы с мамой приходили сюда пару дней назад, для знакомства с учительницей. Она была худощавая, высокая женщина средних лет, в толстых очках в тонкой, чёрной оправе. Звали её Милания. Тот факт, что она тоже, как и я, была эмигрантом, радовал меня. Мне казалось что она, хоть и приехавшая лет тридцать назад из Румынии,  должна понимать каково новым репатриантам в новой для них стране. Она, конечно, не знала ни слово на русском языке, но зато ярко улыбалась на всё что говорила моя мама на ломаном иврите. Когда я пришёл домой в день знакомства с учительницей, отец спросил меня
- Ну что? Как там школа? Как классную зовут?
- Милания, - ответил я.
- Хм… - сказал отец, улыбаясь, - Наверное, сирота, раз у неё отчества нет.
Первое, что удивило меня в новой школе, была форма, точнее её полное отсутствие. Это удивляло и маму, но таковы правила в этой школе . Утром, она одела меня в свежевыглаженные брюки и белую рубашку, повесила мне на плечи ранец и довела до ворот школы. Школа была большая, больше, чем та в которую я ходил в Нижневартовске, она состояла из нескольких двух и трёхэтажных зданий, заасфальтированной спортивной площадки и спортзала. Вокруг школу обвивал огромный, метров пять в высоту, красный забор. К моему удивлению, у ворот школы стоял охранник. Он, как и та пограничница, был в мятых штанах и синей рубашке, с расстегнутым воротником.
Зайдя в школу, моё удивление не только набрало обороты, но и переросло в полное изумление от происходящего. В школе не только не было формы, но и все дети были одеты в шорты и футболки. У всех футболки были навыпуск, а на ногах были сандалии или открытые тапки. Я зашёл в школьный двор, сделал один шаг и замер. Я не мог понять, что мне делать. В эту секунду, меня сильно толкнули сзади. Обернувшись, я увидел бежавшего мальчика, моего возраста. Он бежал за другим мальчиком, который меня и зацепил. Самое странное было то, что второй, бегущий за первым, делал это с поросячьим визгом на всю школу, размахивая одним из своих тапок. На секунду, мне стало интересно, почему никто этого не замечает. Но только на секунду, так как это ровно, то время, которое понадобилось мне чтобы осмотреть весь двор. Дело в том, что в этот момент, по школьному двору носились ещё три сотни точно таких же мальчиков и девочек.
Утром, когда я собирался в школу, я понял, что всё было как-то не так. Кроме отсутствия шкльной формы мешала невыносимая жара за окном. За три школьных года, проведённых на шестидесятой параллели, я, должно быть, привык к тому, что на первое сентября дует холодный ветер. Для меня, как и для большинства школьников, уже бывшего, СССР этот ветер приходил как вестник конца лета, и начала учебного года. Кроме того куда-то исчез и огромный букет цветов для классного руководителя – Маргариты Николаевной.
Прозвенел мой первый звонок в четвёртом классе. Должен, конечно, уточнить, что он не столько прозвенел как проиграл, так как вместо звонка заиграла какая-то музыка, похожая на ту, которая играла в шкатулках и мультфильме Том и Джерри. То, что это звонок, я понял только по изменению направления бега детей по школьному двору. Они стали собирать свои сумки, разбросанные по цветочным клумбам, и направились в сторону классов. Должен ещё уточнить, что класс мой также не был  четвёртым. Он назывался - Далед  1. Как мне объяснили, вместо нашего десятилетнего, здесь в Израиле было двенадцатилетнее среднее образование, и мне придётся учиться в школе на два года дольше. Я спросил у мамы о причинах этого несоответствия, но она только сказала:
- Наверное, здесь в школах учат большему, чем у нас, раз на два года больше. Будешь больше знать.
Когда меня записывали в школу, мама хотела чтобы меня записали на год старше. Она говорила, что, так как в Союзе шли в школу с семи лет, а здесь с шести, я мог бы пойти на класс старше. Но так как я пошёл в школу в Нижневартовске в шесть, мне указали идти в четвёртый, а точнее в «Далед».
- Он будет отставать от программы, говорила какая-то, знающая русский язык, учительница - пусть идёт в далед. Я и пошёл.
Я зашёл в класс. Он был покрашен в тёмно зелёный цвет, весь…даже парты. По какой-то причине они стояли не рядами, лицом к доске, а буквой - "П", по периметру класса. В средине этой буквы, стоял стол Милании. На стенах висели странные рисунки учеников, которые они нарисовали в прошлом году. На них были нарисованы необычные вещи. На одном, например, был изображён человек с длинной бородой, стоявший на склоне перед огромным камнем. На камне лежал кто-то, или что-то, разобрать было тяжело. Человек с бородой держал в руках огромный меч, и смотрел в небо, в котором было изображено огромное лицо. На другом, тот же, по-видимому, человек, стоял на похожем склоне, но перед огромным пожаром. На остальных рисунках были подобные картины. Там был и кит с этим человеком в животе, и он же на стенах какого-то замка и так далее.
За спиной учительского стола висела доска, зеленоватая и гладкая. Справа от неё висел плакат с какой-то декларацией на иврите и портретом бородатого человек. «А.., это, наверное, в прошлом году его все и рисовали, но кто он? - подумал я, - Наверное, это как у нас был Ленин». Тут я  не ошибся.
Все собрались в классе, расселись по местам, и Милания решила меня всем представить. Она обратилась ко мне по имени. Я встал. Она удивлённо посмотрела на меня, и показала рукой садись. Я сел. Все пристально смотрели на меня. Я их не винил, во-первых, я тоже пристально смотрел на них, просто их было много, а во-вторых, я был несколько странно одет, да и вёл себя тоже, наверное, странно. Из того что говорила Милания я понял только то, что в классе есть ещё один мальчик - олим, то есть эмигрант. Его звали - Зеев, и одет он был как все. Зеев, или Вова как его звали в Гомеле, приехал два года назад, и как мне тогда показалось, довольно неплохо ассимилировался. Так прошёл первый урок, это, по-видимому, не был какой-то предмет, это был просто урок.
На второй урок, нас вывели на спортивную площадку. Я пытался выяснить у Зеева, что это за урок, и если физкультура, то почему его будет вести всё та же Милания. Но Зеев объяснил, что это урок математики, которую вела наша классная, но почему на спортплощадке объяснить не смог. Тут, произошло то чего я совсем не ожидал, даже после всего того что увидал в этот день. Милания что-то сказала, и все мои одноклассники, а их было человек сорок пять не меньше, сели на асфальт. Я остался стоять.
- Садись - сказал Зеев
- Как? - спросил я.
- Садись - повторил он - не видишь - урок
- Как урок? Здесь? не поверил я
- Ага - пробурчал Зеев.
Ко мне подошла Милания и стала что-то говорить на иврите, показывая на всех остальных, а  потом тыкая пальцем на раскалённый от солнца асфальт. Она явно предлагала мне сесть на землю.
- Садись уже - пробормотал Зеев.
Все опять смотрели на меня и начали хихикать. Я решил, что придется повиноваться, и медленно присел на одно калено. Все засмеялись. Потом нас отвели в бомбоубежище, и мы раскладывали какие-то книги. Так прошёл мой первый день в школе.
5 января 1991
Год заканчивался, но зимы всё не было. Было тепло и мокро, иногда шёл дождь, но, ни снега, ни вьюги, ни замёршей реки не было. В ясные дни дед с бабушкой ходили купаться на море. Скоро должен был быть Новый Год. Мы всегда справляли этот праздник, я обожал запах срубленной ёлки в доме и то настроение, которое сопровождал Новый год. В этом году его не было, как и ёлки. Дед притащил с базара старую пластиковую ёлочку, сантиметров пятьдесят в высоту. Её украсили конфетами и самодельными шариками. Единственное, что напоминала о Новом годе - это куча мандарин, которые мама принесла из супермаркета, где её устроили кассиршей наши соседи снизу.
В школе дела устаканились, все привыкли, что я сижу на задней парте один и что-то рисую. Я ничего не понимал. Вместо уроков иврита, диктантов и прочих предметов я посещал - ульпан . Там меня и других олим учили ивриту. Также там учили приспосабливаться к новой жизни в Израиле. Там тоже сказали, что для того, чтобы приобрести друзей нужно сделать две вещи: поменять имя и сделать обрезание. Наши соседи снизу, которые приехали очень давно, где-то в конце сороковых из Польши, тоже очень советовали сделать и то и другое. Если насчёт первого я мог с ними пошутить, придя к ним сказать, что я решил поменять имя, а потом сбить их энтузиазм, объяснив, что с этого дня меня зовут Валера, Витя или Костя, то о втором не могло быть и речи.
Тем неменее, Зеев со мной за одной партой не сидел, как он сказал, что он не для этого приехали в Израиль, чтобы сидеть за одной партой с необрезанными.
Я никак не мог понять, как на него могла повлиять именно эта часть моего тела. Но этот факт, а точнее его отсутствие, очень волновал моих одноклассников и даже учителей. На родительском собрании Милания, строгим голосом поинтересовалась:
- А почему это Вы ещё сына не обрезали?
Мама поперхнулась, она довольно быстро учила иврит и говорила уже неплохо.
- Что, что? - она переспросила.
- Почему это он ещё не обрезанный? - повторила свой вопрос Милания.
К этому времени, и в стране и в этом разговоре, мама уже оклемалась и поэтому спросила - А Вы?
- Что, а я? - изумлённо спросила классная.
- Почему Вы ещё не обрезаны? - объяснила мать.
У Милании отвисла челюсть - Но, я, же женщина! - воскликнула она.
- Ну и что? - возразила мать, - можно и Вам чего-нибудь обрезать.
Так что в школе меня не любили, а когда я спросил можно ли не приходить в школу первого января, мне и всему классу прочитали лекцию. Я конечно тогда не всё понял, но я её слышал и потом.
- Сильвестр! - начала Милания, - это христианский праздник, который в России называют Новый год. Он ознаменовывает день рождения христианского святого Сильвестра, будь его имя забыто, который за свою жизнь убил очень много евреев. Праздновать Сильвестр, это как праздновать день рождения Гитлера, будь его имя забыто... и так далее.
После этого объяснения я спросил, кто такой Сильвестр, и как он связан с Новым годом. Я даже пытался объяснить Милании и всему классу про Новый год, про Деда мороза и Снегурочку, про ёлки и петарды, про куранты и всё остальное. Но никому не было интересно, назвав меня гоем, все перестали слушать.
Позже я узнал, что  день св. Сильвестра приходится на 31-ое декабря, и никак не может иметь отношение к 1-ому января, но на эту деталь в Израиле, так никто и не обратил внимания.
 Милания только сказала:
- А чего тут вообще праздновать? Один год закончился, а другой начинается?
- А что празднуют в Рош ха Шану? - спросил я.
- В Рош ха Шану  празднуют окончание лета, и начало осени -  пояснила она.
Новогоднюю ночь мы провели перед телевизором, уставившись в единственный транслируемый российский телеканал. Я видел глаза деда, они были полны слёз.
15 апреля 1992
В этот день мы решили отправиться в первую поездку в Израиле. Отец взял машину у соседей снизу, и мы поехали в Иерусалим. Это был большой еврейский праздник Пурим. В этот день все дети наряжаются в различные костюмы, выходят гулять на улицу, крутят небольшие юлы и едят сладости – уши Амана. Долго я считал, что это просто детский карнавал, и поэтому не совсем понял то, что произошло с нами в этот день. Позднее я узнал смысл этого праздника.
Этот праздник устраивается в память спасения евреев, проживавших на территории Персидской империи от истребления их Аманом-амаликитянином. В этот праздник, по словам еврейского писания Талмуда, нужно пить до тех пор, пока человек не перестанет различать, произносит ли он проклятия Аману или благословения Мордехаю.
Иерусалим показался мне городом. Конечно, он не был похож на города, которые я видел в детстве, и не был похож на Краков или Варшаву, но он был Городом, с большой буквы. Древние стены старого города поражали своей красотой и величием, проходя через Яффские ворота , я, даже тогда, ощущал присутствие древней истории вокруг себя. Мы гуляли по старому Иерусалиму, поделённому на четыре части. В арабских кварталах я почувствовал себя в одной из сказок, которые мне читала мать перед сном, ещё в Нижневартовске. Мне так и казалось что через несколько секунд, из следующей лавки, выскачет Аладдин, и предложит, на кривом русском языке, недорого купить лампу с джином. Город был воистину прекрасным. В еврейском квартале всё было спокойнее, узкие улочки на которых кое-где появлялись группы детей в разноцветных костюмах, или молодой религиозный еврей пробегал мимо быстрым шагом. Обычно он резко ускорял шаг, видя нас, и начинал смешно цокать лакированными чёрными туфлями по древним камням. Все они были одеты в длинные чёрные пальто и шапки, иногда с мехом. Видя нас, а особенно маму, они брались рукой за шапку, и подтягивали её вниз, уставившись в пол. Сначала я думал, что они здороваются с нами, но потом понял, что они просто пытаются не смотреть на мать, у которой, в эту жаркую погоду, были оголены плечи.
Христианский квартал оказался не хуже предыдущих, здесь было всё: и арабские кафе, и маленькие церквушки, магазинчики, монастыри на любой вкус, стоящие буквально на головах друг у друга. Мы зашли в маленькую церковь, на которой была русская табличка. Это оказалось место остановки Русских царей, при их визитах на святую землю. В здании весели тяжёлые шторы, белые занавески и богатые обои. На стене висел портрет одного из Романовых. В христианской части города меня поразило одно явление. Конечно, тогда оно мне не показалась странным, но, бывая там позже, я вспоминал, что уже с этим сталкивался. Наверное, улицы христианской части старого города в Иерусалиме, это единственное место в мире, где можно увидать эфиопа и араба, возле лавки, весело говорящих по-гречески.
Мы зашли в Храм Гроба Господня. Это место произвело на меня, какое-то особое впечатление. Он был огромен и прекрасен, смесь времён, стилей, и языков. Здесь, под этим куполом могли рядом стоять все народы. В храме шла служба, точнее, в храме шли пять служб одновременно. С разных концов церкви, звучали молитвы на известных и неизвестных мне языках. Раньше я был в церкви только однажды, в какой-то деревне на севере, и конечно не помню, что там было. Но то, что я увидел в Иерусалиме, было в сто раз величественней.
Мы вышли из храма и пошли в сторону еврейского квартала, мама держала карту. Пройдя минут пятнадцать, нам стало ясно, что мы потерялись. Количество людей, закрывающих лицо при виде моей мамы, становилось  всё больше и больше, и взгляд их при виде нас становился всё более удивлённым. Мы завернули за угол и остолбенели. Перед нами растянулась длинная улица, полностью занятая, бородатыми мужчинами в женских платьях. Платья были, конечно, не разноцветные, а умерено украшенные серыми и чёрными тонами. У части мужчин из-под платьев торчали длинные белые гетры, а на голове были всё те же чёрные шапки с мехом или без него.
- Что это такое? - спросил отец
- Не знаю - пожав плечами, мы с мамой ответили одновременно.
- Может это район - "голубых"? - иронически поинтересовался отец.
- Не может быть, да они же верующие - ответила мать.
Тут один из переодетых мужчин, подошёл к нам. Он постоял несколько мгновений, а потом, слегка шатаясь, спросил на иврите:
- Она женщина? - показывая на мать. Я, быстро сообразил и ответил: - Нет. Странный человек, явно в нетрезвом состоянии, икнул, подтянул свою широкую юбку, потом почесал лысоватый затылок, на котором была одета кипа, а сверху чепчик и отошёл.
Мы стояли, не зная, куда нам деться.
- Вот! - закричал я, - Смотри! - показывая на жёлтую табличку на одном из домов, - Там написано, что по этой улице женщинам можно ходить только в пятницу и понедельник, а остальные дни - по соседней.
- Что? - спросила мать, но потом стала внимательно читать  табличку.
- Надо идти, - сказал отец, и мы медленно повернули туда, откуда пришли. Вдруг, откуда не возьмись, к нам подбежал ещё один, не совсем трезвый, худощавый мужчина, в чёрном платье размера на четыре больше его. Он протянул в сторону отца свой костлявый кулачёк, и, скорчив, злющее лицо, громким, напористым голосом сказал:
- Хаг самэах! - и помахал кулаком.
- Что он сказал? - злобно спросил отец.
- Он пожелал тебе счастливого праздника, - изумлённо объяснила мать.
- Да? - продолжил отец, - Ну, и ему того же! - и мы быстрым шагом пошли обратно.
Через некоторое время я узнал, что жители этого странного района города уже больше ста лет из него не выходили, они рождались, женились, рожали детей и умирали в одних и тех же четырёх улицах. По-видимому, от этого у них в генах, потерялось способность радоваться, ну и воображение подкачало, так как в качестве карнавального костюма, они всегда выбирали себе одежду своей жены.
10 июня 1992
Учебный год закончился, и хоть на уроках я бывал мало, а на тех, что бывал, просто рисовал что-то на бумажке, закончил я его хорошо. Большинство материала по математике, единственному предмету для которого иврит был не нужен, мы проходили ещё в Нижневартовске, да и мама иногда помогала вспомнить и выучить что-то новенькое. Отец нашёл работу и мы, впятером, без папиных родителей, сняли большую квартиру у берега моря. Она была старая, но с мебелью и у меня опять была своя комната. Зимы я так и не дождался, и понял, что её здесь просто не бывает. За то здесь было море, на которое меня летом брал с собой дед и огромные дюны на окраинах города, в которых можно было играть.
Отец работал водителем. Взяв ссуду для репатриантов, он купил десятиместный микроавтобус, и устроился работать перевозчиком в маленькую, частную фирму. В основном, он перевозил груз, ящики, коробки посылки, по всей стране. Хоть страна оказалась в несколько сотен раз меньше нашего автономного округа, вставал он в пять утра, а приходил глубокой ночью. Но страшнее посылок, были перевозки людей.
В этот день он должен был забрать детей из детского лагеря. Летом многие израильтяне отправляли своих детей в загородные лагеря. В этих лагерях не ночевали, а просто проводили то время дня, которое во время учебного года проводили в школе, купались в бассейнах и бесились. Загородными эти лагеря тоже называть было не к чему, так как в Израиле было понятие города, но отсутствовало понятие - за городом, так как города находятся очень близко друг к другу. Мы ехали около получаса, отец посадил меня вперёд, хоть это было запрещено до четырнадцати лет, и мы болтали. Меня радовало то, что отец был рядом, в России мы не проводили столько времени вместе. Пока мы ехали, он рассказывал мне о том, как он ездил в свои длительные командировки в СССР, как пересекал на старых Жигулях, третьей модели, бескрайние просторы нашей – бывшей- родины. Я очень любил рассказ о его поездке с Украины во Фрунзе. Мне казались жутко интересными озёра на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря, и города, затерявшиеся посреди тысяч хлопковых полей.
Мы подъехали к воротам лагеря и стали ждать. Отец выставил под лобовое стекло белого микроавтобуса табличку, на которой стоял номер той группы детей, которую мы должны были забрать. Отец рассказывал о своих приключениях. Слушая его, я ещё тогда не мог понять, как после всей этой, пусть беспокойной, но такой динамичной жизни, он будет жить здесь, в стране, размером с маленькую таёжную деревушку, пусть благополучную и удобную, но все, же такую чужую ему.
Вдруг открылись ворота лагеря. Из них, словно вода из водостока, в нашу сторону ринулась по песку толпа детей. Они были мокрые, у некоторых футболки были не до конца надеты, у некоторых шлёпанцы были в руках, полуоткрытые сумки, с висящими из них банными полотенцами, висели то на одном плече, то вокруг живота, то волоклись по песку за ногами бегущих. И каждый второй доедал - артик.
В начале девяностых в Израиле почти не продавали обычное мороженное, вместо него продавали только «артик». Это кусок льда на палочке, сделанного из вкусового сиропа и пищевой краски. Не могу сказать, что это совсем не вкусно, но, во-первых, это не мороженное, а во-вторых, на сорокоградусной жаре, эта штука тает быстрее, чем её можно съесть.
Через тридцать секунд толпа поднеслась к машине. Один из мальчиков открыл большую, центральную дверь и с разгона залетел в машину. В руках его был тот самый «артик», на ногах были мокрые шлепанцы, в которых он только что пробежал тридцать метров по песку. Отец, увидев это краем глаза, вскочил из-за руля, и успел оббежать десятиместный микроавтобус производства компании Форд быстрее, чем второй юнец бежавший в нескольких метрах за первым, успел поставить свою ногу на порог машины.
- Вон!!! - заорал отец по-русски.
Никто из них, конечно, не понял, что именно он проорал, но его голос, и что важнее, выражение лица, сказали им всё то, что они могли недопонять в результате большого отличия их родного языка, от того, на котором кричал отец. Все остолбенели. Юнец, лет двенадцати, который уже успел влететь в машину, и уже удобно расположился, с ногами на сидении, замер и смотрел на отца, стоявшего возле двери. Я развернулся на переднем сидении, их в этой машине было два, не считая водительского, и уставился на него.
- Переводи. - сказал отец, - Сейчас же выйди из машины!.
Я перевёл.
- Лама ? - искренне, не понимая, что случилось, спросил юнец. Отец знал это слово
- Никаких лама! - сказал он громче, - Вон сейчас же!
- Нет, - заявил юнец на иврите и с наглостью комбайна "Беларусь", катившегося в сторону горбатого «Запорожца» - что ты мне сделаешь?
 Эта фраза вызвала волну одобрения со стороны стоявших за отцовской спиной. Но не перевести его вопрос, не ответить мальчику я не успел, так как в эту секунду, раздался высокочастотный визг, издаваемый этим юнцом, по-видимому, в результате того, что отец тянул его через весь ряд из четырёх сидений, за ухо. Слегка приподняв наглеца перед порогом машины, отец вытянул его на песок и отпустил. Юнец упал на землю и с криком держался за ухо, позабыв о своём, наполовину растаявшем,  «артике». Толпа, молча смотрела на происходящее и не шевелилась. Отец обошёл машину, вытащил тряпку и сунул её мальчику.
- Вытирай - сказал он, показывая на кучу мокрого песка, который юнец оставил за собой на дверях, полу и сидениях. Переводить не пришлось, так как к моему изумлению, мальчик, наконец-то понял, отчего на него кричат. Он буркнул несколько фраз и стал оттряхивать сидения.
После того как он закончил, отец заставил всех вытереться, а тех кто всё ещё был одет в плавках, переодеться. Вся процедура заняла около двадцати минут. Когда все были готовы к отправке, к машине, на всех парах подлетела какая-то женщина, она работала в лагере.
- Почему вы ещё не уехали? - закричала она в сторону отца, который в этот момент заканчивал инспектировать сухость и чистоту пассажиров. Переводить мне не пришлось, все восемь человек, с криком стали рассказывать ей об издевательствах отца.
- Да что ты себе позволяешь!? - закричала она на иврите, - Это что тебе, Русия!? она стала размахивать руками и кудахтать.
- Он не понимает - сообщили ей, уже более радостные дети.
- Не понимает? - продолжила она, - Не понимает? Иди, учи иврит! - тыкая, ему пальцами в лицо.
Далее последовала фраза, которая всегда сопровождается в Израиле характерным жестом. Сопровождающий жест, напоминает движение, которое совершает учитель физики, объясняя правило буравчика. Правая рука, с напряжёнными пальцами, взвилась от правой груди к носу, а запястье во время подъёма руки, совершило пол оборота вокруг своей оси. Саму же фразу, которую сопровождает такой колоритный жест, следовало бы перевести как "А чё ваще такое?!".
- Наехали сюда всякие, кто тебя звал? Возвращайся в свою Русию, ну и так далее.
Отец дослушивать не стал и спокойно, на вид, пошёл садиться за руль. Она ещё кричала несколько минут, но когда поняла, что её никто не слушает, усадила детей в машину и мы уехали.
Вечером отец вернулся с работы и рассказал, что его уволили. Дома скандала не было, но родители разговаривали на повышенных тонах. Мать к тому времени уже нашла приличную работу в маленькой фирме, в которой она писала какие-то программы. Бабушке работа не светила, так как она была шестидесятипятилетним врачом с сорокалетним стажем, и, естественно, единственная работа на которую она могла рассчитывать в Израиле это сиделка с немощными, да и то после того как выучила бы хоть немного язык. Дед с другой стороны работать хотел с первого дня, для того чтобы купить машину. Зачем она ему он объяснить не мог, но она была нужна. Задумываясь об этом сейчас, я понимаю, что машина для него была символом независимости. Он прошёл всю войну, всегда обеспечивал бабушку и детей, в общем, был хозяином своей жизни. Здесь, без языка, друзей и занятия, на пособие по старости ему было не жить. Он устроился работать дворником. Это ему было очень тяжело, так как в войну ему обожгло кислотой тыльные стороны ладоней, и с тех пор они были белые как у альбиноса. Даже в Союзе врачи советовали ему не подвергать их прямым солнечным лучам, а здесь и подавно. Но все работали.
10 сентября 1992
Начался учебный год. Мне этого не очень хотелось. Не то чтобы мне очень нравилось лето, но от одной мысли, что опять нужно идти в эту школу, становилось как-то не по себе. Этим летом уехал отец. Он уехал не навсегда, но на несколько месяцев. После потери работы он не мог найти себе место, и они с его старым сургутским товарищем, эмигрировавшим незадолго до нас, решили поехать в Россию. Транспортом они выбрали автомобиль, почему, сейчас уже не помню. Они погрузили кучу вещей в отцовский микроавтобус, и поехали. Дорога была короче, чем, кажется. Они поплыли на пароме до Греции, а там несколько дней и Российско-Украинская граница.
Одно звучание этого мне мешало, да и мешает до сих пор. Никак в голове не укладывается, что есть люди на Украине, в Белоруссии, Молдавии и других бывших республиках СССР,  которые ощущают себя частью иной страны, кроме России. Я, конечно, понимал, что Россия это не СССР, но я, и миллионы других детей по всему СНГ, родился в стране, чьей столицей была Москва, говорили в которой на Русском языке, отмечали Новый год и 9 Мая как главные праздники. Эта страна – Россия, просто раньше она называлась СССР. Даже если бы, Ханты-Мансийский автономный округ, стал бы независимым государством, то я бы чувствовал себя Россиянином. Ведь Родина, это не место на карте, не название того или иного города, района или страны, это общность людей с привычками, поведением и мыслями, похожими на мои. Так что, родись я в Минске, Киеве или Душанбе, я - Россиянин. По этой самой причине я никак не мог привыкнуть к Израилю. Мне казалась, что со мной что-то не то. Я встречал сверстников, приехавших со мной или чуть раньше, которые меняли имена, гордо делали обрезания и, через год жизни в стране, не хотели говорить по-русски, аргументируя это тем, что у них есть родной язык – иврит. Я этого не мог понять ещё много лет, но, в конце концов, понял - уже будучи подростком. Все те, кто так странно, как мне казалось, себя вели, имели одну общую часть жизни: репатриацию. Не переезд в Израиль, а репатриацию. Семьи этих ребят не просто переезжали жить в Израиль, они бежали от чего-то. Кто-то бежал от голода, кто-то от преследования, кто-то от самого себя. Последних, кстати, за годы жизни в Израиле, я встречал больше всего.
Видя своих родителей, я прекрасно понимал, какой травмой для взрослого человека является эмиграция, насколько тяжело бросить навсегда то место, к которому ты привык с детства, то место, в которое ты врос корнями. Приехавшие в зрелом возрасте люди, даже те, кому там было очень не сладко, здесь столкнулись с трудностями похлеще старых. Эти трудности могли быть моральными, а не физическими, но они всегда были. Обычно, они успокаивали себя мыслями, что там, в «Совке», им было ещё хуже. Они говорили, что их притесняли потому, что они евреи, потому, что они слишком умные и т.д., но главное, что здесь их спасли, как бы тяжело им не было. Дети, выросшие в таких семьях, быстро забывали русский язык, и всё, что связывало их со старой родиной. Родители не пытались добиться этого, они просто уговаривали самих себя, а получалось, что уговорили и детей. У последних, зачастую не бывавших в России в сознательном возрасте, складовалось представление, что там на всей её бескрайней терретории водятся драконы.
Но это всё пришло позже, пока я просто не понимал. Почему другие находят себе друзей среди местных, почему забывают, как всё было там, и не хотят вспоминать. Отец уехал назад в Новую страну, пока мы ездили, страна изменилась, и он надеялся найти там то, зачем уехал сюда. Через годы он говорил мне:
- Если бы я тогда остался в Израиле, я бы умер.
- От чего?
- От тоски.
Дед не мог найти себе места, машину он всё-таки купил. Ну, бывшую машину. Это была развалюха, которой мир не видывал, и всё его пособие, уходило на этот драндулет. Он решил заняться продажей картин, так как когда-то, до войны, он неплохо рисовал. Подсобрав денег, он накупил пару сотен картин. Говорил, что это большой художник рисует. Внимательно изучив обратную сторону картин, мама пришла к заключению, что большим художником был компьютер в Канаде, что объясняло, почему в дедушкиной коллекции было пару десятков, абсолютно одинаковых картин. Это не мешало деду разъезжать по стране и продавать их как работы своей руки, иногда заплутав, он заезжал в ту или иную арабскую деревню. Дед так и не научился читать на иностранных языках.
В этом году мы начали учить историю мира. Учительница поведала нам, о древних племенах, живших на земле тогда, когда кроме великой империи Давида , никого и не было.
- Племена эти говорила она - назывались славянскими. Это слово пошло от древнеримского - слэйв, что означает раб.
Помня учебник истории второго класса, который мама заставляла меня перечитывать вслух, за кухонным столом в Нижневартовске, я удивлённо смотрел на неё, и не выдержал.
-Чьими рабами?
- Они были  рабами китайцев и римлян - объяснила она мне.
Тогда я не понимал, что кроме этих двух народов, она просто никого не знала. И поэтому я возражал.
Ещё с этого года, меня заставили посещать уроки ТАНАХа . В прошлом я был от них освобождён, как новый репатриант. На этих уроках нам объясняли то, как мы должны жить. Это были первые уроки религии в моей жизни, поэтому слушал я внимательно. После прочтения очередной главы в Торе , учительница сказала:
- Сегодняшнее домашнее задание будет проверить домашний холодильник, и записать какие продукты лежат на верхней полке, а какие на нижней.
Не до конца понимая смысл данного задания, я, придя домой, открыл холодильник, стал аккуратно записывать что там, и где лежит. Слова, которые я не знал, я просил бабушку найти в словаре. В результате я записал всё.
Придя на следующий урок танаха, я с гордостью заявил, что смог выполнить это не простое задание, и учительница, естественно попросила поделиться с классом.
- На верхней полке - начал я медленно на иврите, - у нас лежат: молоко, сыр, колбаса - глаза учительницы забегали. - На следующей - курятина и йогурт - продолжал я. - В этот момент учительница, явно почувствовала дискомфорт, но я не замечал этого. - На нижней полке, у нас лежат: помидоры, ещё немного сыра и свинина - у учительницы открылся рот.
- Как? - спросила она.
Я не понял вопроса, но догадался, что что-то было не так. Так как весь класс стал охать.
 - Как свинина? - спросила она шёпотом.
 Я знал, что по еврейской традиции её нельзя есть.
- Так - ответил я - мы же совсем неверующие.
С этого дня бутерброды я в школе есть не мог. Каждый раз как я его разворачивал, половина детей подбегали ко мне, хватали меня за руки и кричали - Хазир ! Хазир!  Несколько раз, у меня вырывали бутерброды из рук, бросали на пол и топтали ногами. Начались драки, которые обычно заканчивались кровью из моего носа или зубов.
7 января 1993
Отец вернулся из России к концу лета. Дома были странные разговоры:
- Это другая страна - говорил он, - там сегодня куча возможностей.
- Ты нас сюда привёз - возражала мать, - теперь ты предлагаешь собрать вещи и уехать назад? Как так можно? Да и что там такого изменилась, что ты хочешь, чтобы твой сын там рос? Кто знает, что там завтра будет?
- Я не предлагаю никому собирать вещи и уезжать. Но что мы тут будем делать?  - продолжал он.
- Я не знаю, мы же не можем взять и уехать в некуда, да и сын уже привык.
Я не знал, могли ли мы взять и уехать, но в том, что я привык, она была не права. В школу меня водила бабушка, это было не далеко. Она меня собирала, как в Нижневартовске, и вела пешком, через несколько дворов и маленький парк перед школой. Я заходил в ворота, и она уходила. Очень часто я проходил школьный двор насквозь, заходил за старый сарай и перелазил через забор, очутившись на другой стороне школы. Я шёл в парк. В парке делать было абсолютно нечего, так как там были только олимы-старики. По какой-то, тогда непонятной причине, мне очень нравилось болтать с ними  в парке вместо школы. Они рассказывали о войне, о том, как жили там, в Союзе, о своих детях и внуках. Часов в двенадцать я шёл домой, и радостно сообщал бабушке, что вернулся из школы. Вначале я был уверен, что как только я прогуляю школу, мне начнут звонить домой, но этого не произошло. Когда я прогулял её несколько дней подряд, Милания нам позвонила. Так как мамы дома не было, а бабушка с дедушкой иврита не знали, я радостно сообщил Милании, что очень болен. Так проходил учебный год. Не могу сказать, что в школе у меня не было друзей, были, но я дружил только с учителями. Был учитель математики, приехавший из Москвы, называющий себя просто Владимир, и учительница английского языка из Баку, с которой мама познакомилась на родительском собрании.  Такое знакомство мамы немного мешало мне прогуливать школу, но я справлялся. Зато, она рассказывала нам некоторые подробности педсобраний в конце четверти. При обсуждении моих успехов, и очень плохого поведения - я, оказывается, затевал драки -Милания сказала обо мне: «Русский, но хороший мальчик». В школе, конечно, были и другие репатрианты, но их было совсем мало, и они очень хотели поскорее ассимилироваться, и, соответственно, не общались между собой.
На Новый год, родители сделали мне, самый лучший подарок в жизни, с тех пор, никто и никогда не смог его превзойти. Меня отправили к отцу. Когда я заявил в школе что на Новый год, проведу две недели Бе-хуль, говорить, где не велела мать, и поэтому прогуляю школу, мне сказали что это как раз те гойские штучки, которые от меня следовало ожидать. Мать привезла меня в аэропорт Бен-Гурион, и сдала представителю авиакомпании. Лететь двенадцатилетке пришлось далеко. Прямого рейса, конечно, не было, и мне пришлось пересаживаться в Киеве. Там - три часа ожидания, и самолёт в Тюмень, где встречал меня отец. Страшно не было, я сел в самолёт и ждал.
В два часа по полудню, самолёт авиакомпании «Укра;нскi Авiалiн;i» приземлился в  Борисполе. Я не спешил, шёл медленно, так как у меня была куча времени на прогулку по небольшому залу зоны безналоговой торговли в аэропорту. Люди выходили один за другим. Я продвигался к выходу, и вдруг, как только моя правая нога дотронулась до трапа, я почувствовал счастье. Я не сразу понял, откуда оно ко мне подобралось. Я осмотрелся. Причин радоваться не было, но в это мгновение мне стало очень хорошо. Через секунду я понял почему. Я вспомнил тот момент, когда ночью, в тридцати-восьми градусную жару, мы с мамой встали на трап в Тель-Авиве, и впервые вдохнули влажный воздух средиземноморья. Как только я встал на трап киевского аэропорта, мои лёгкие наполнились холодным воздухом зимы. В нём был запах всего: ветра, снега, травы, которая под ним пряталась, летних цветов, полей, лесов, сосен, берёз, тополей и ещё миллиона всевозможных ароматов, он даже пах авиатопливом. Я спустился по трапу, люди набивались в автобус, стоявший у забора. Снега было не много, так как было не очень холодно, но у забора был сугроб высотой сантиметров семьдесят. Он был рыхлым и свежим. Снег быстро таял посреди стоянок и лётного поля, а здесь, на краю, он лежал нетронутым. Я подошёл к  забору, наклонился и сделал то, что видел только в кино, я набрал две полные горсти снега и со всей дури ткнул в них лицом. Я был дома.
По прилёту в Тюмень, выяснилось, что отец приехал на машине, но добраться на ней до Нижневартовска было невозможно, из-за заносов. Отец заметил, что вместе со мной, прилетел какой-то то ли депутат Нижневартовского местного управления, то ли кто-то в этом роде.
- Ну, он же не мог прилететь сюда, чтобы застрять - сказал он, и пошёл к депутату. Через пять минут отец схватил меня за руку и повёл куда- то
- Полетим на самолёте.
- На каком? - спросил я, - Ты же сказал что их нет.
- Нет, но этот, Колошкин летит в Нижневартовск, а мы с ним.
Мать написала мне на бумажке, названия какого-то коньяка, и дала денег. В Тель-Авивском  аэропорту я купил бутылку этого коньяка и привёз отцу. Вот она и пригодилась.
Самолёт, который вёз депутата в Нижневартовск, был небольшим, в салоне было четыре широких кресла, стоявших по бокам, лицом друг к другу, со столиками между ними. Ещё были две мягкие скамейки, расположенные по бокам в длину самолёта, стоящие спиной к иллюминаторам. Заходили в самолет через хвостовую часть, по трём ступенькам, а между салоном и кабинкой лётчиков  не было двери. Это был восьмиместный Ан-28. Летели мы часа два, так как самолёт оказался не очень быстрым, мне было скучновато, так как отец с депутатом допивали бутылку, а мне дали попробовать всего дважды. Я стоял в проходе между салоном и кабиной лётчиков, и наблюдал за происходящим за окном, там было темно, и только мелькали слабые огоньки городов и деревень внизу. Один из двух лётчиков, встал и сказал, что идёт в туалет, который находился под хвостом самолёта. Второй, посмотрел на меня, стоящего уже за его спиной, и сказал, улыбаясь - садись, показывая на свободное место. Я сел.
- Хочешь порулить? - спросил он.
- Ага
- Давай, клади руки на штурвал, вот так, - он взялся за свой штурвал. - И поворачивай влево.
Я взялся, и потянул влево. Он оказался туже, чем я думал, и поэтому мне пришлось тянуть его со всей силы. Вместо влево, я потянул его конечно на себя, и самолёт потянуло вверх.
- Не так резко, - сказал лётчик, поправляя самолёт. - Сам пробуй ещё!
После нескольких попыток, он перестал поправлять меня и просто говорил правее, или левее. Через минуту вернулся второй лётчик, взял меня за плечо.
- Пацан, рули ровнее, а то я в туалете был – неудобно, – сказал он. Я собирался встать и уступить ему его место, но он меня остановил.
- Сиди пока, – потом, обращаясь к первому, - Костя, иди, там коньячок пьют, мне уже налили.
Костя, так, по-видимому, звали лётчика, встал и пошёл подзарядиться коньяком, там уже опустошали запасы депутата. Когда самолёт пошёл на посадку, я стоял в проходе, держась обеими руками за арку в которой когда-то была дверь, отделяющая лётчиков от пассажиров.
- Держись крепче! - сказал Костя за несколько секунд до того, как шасси самолёта дотронулись до земли, и моё тело бросило вперёд в кабину. Они засмеялись.
Две недели я провёл прекрасно, я посетил свою старую школу, друзей и гулял у папы на работе. Они с приятелями открыли какую-то фирму. Уезжать было грустно, но пришлось. На Рождество я уже был в самолёте.
15 Июля 1995
Жизнь текла своим чередом. Отец приезжал каждые три или четыре месяца, но стало ясно, что он поехал не на заработки, а жить. Когда он приезжал, родители обсуждали возможность всеобщего переезда в Россию, но с каждым разом всё меньше и меньше. Я закончил седьмой класс, уже в новой школе. В ней было уже лучше, там было много детей эмигрантов, и я нашёл себе первых и единственных друзей. Это было спасением, в чужой стране, у меня появились два человека, которые были похожи на меня. Мы проводили время, вспоминая о счастливом советском детстве, и в мечтах о возвращении туда. Игорь был из Москвы, ну или он так думал. Его семья переехала в Израиль в 93-ем из московской области, где они прожили лет пятьдесят, но Игорь был убежден, что коренной москвич. Петя был с Украины, но, следуя понятной мне логике, остался советским юношей. Эта школа была организована бывшими советскими профессорами и докторами, поэтому в ней оказалось русское большинство. Её разрешили открыть на базе спецшколы для ремесленников, которая в своё время, тридцать лет назад, была единственной в Тель-Авиве, в которую брали исключительно по способностям к баскетболу. В нашей школе было всего человек четыреста, остальные были ремесленники. Мы усиленно учили математику и физику, а они, автомобильное ремесло, управление бульдозерами и прочие подобные предметы.
При поступлении в школу, нужно было пройти двухнедельный, летний курс обучения, во время которого учителя определяли уровень знаний и способностей. Мне очень не хотелось учиться летом, но после первого дня в школе, я не захотел оттуда уходить. Впервые в моей жизни в Израиле, никого не интересовала что у меня в бутерброде или штанах. По-видимому, все мои одноклассники, пережили что-то подобное, и оттого у нас сложилась очень дружественная обстановка. Весь год я провёл фактически только в школе.
Основная масса учителей была израильтянами, но учителя точных наук были репатриантами. Наверное, поэтому именно точные науки, заслуживали у нас большего внимания. Израильские учителя нас не понимали, я не имею в виду язык, они не понимали то, чем, как говорится, мы живём.
Как-то раз мы с друзьями, гуляли по Старому Яффо, и я увидел, у одного из арабских торговцев, красивый нательный крест, и купил его. Я носил его несколько месяцев, перед тем, как наш классный руководитель заметила его на моей шее. Она была довольно умеренно интеллигентная израильтянка. Увидев как из-под моей рубашки выпал крестик, она раскрыла глаза настолько, что, казалось, они выпадут.
- Что это? - она удивлённо пробормотала.
- Крестик, -  спокойно ответил я.
- Зачем он? - спросила она, так как будто бы нательные кресты, носят для изгнания духов.
- Просто так, - ответил я, - для лучшего самоощущения.
После этого она собрала весь класс, и прочитала длинную лекцию о том, что ношения креста на шее, не только открытое идолопоклонство, но и ярый антисемитизм. Но после того как выяснилось, что у половины моих одноклассников тоже есть нательные кресты, вопрос отпал сам по себе.
В этот летний вечер, мы с друзьями, пошли на набережную Тель-Авива, которая всегда горела тысячей огней, на которой всегда можно было увидеть сотни людей, бродящих возле моря. Мы, как все тринадцатилетние подростки, ходили туда просто гулять. Съедали по два куска пиццы и сидели на камнях, болтали о жизни.
Тут сзади к нам подошли. Их было человек шесть, они были немного постарше нас и явно не европейского происхождения.
- А что это вы по-русски говорите? - спросил полный, тёмнолицый парень.
- Да, потому что мы русские, - гордо ответил Пётр, слегка поворачивая к ним голову. Всё что, будет дальше, мы прекрасно понимали, мы знали о десятках случаев по всей стране, когда родившееся в Израиле выходцы из Северной Африки, нападали на людей за то, что те говорили не на иврите. Обычно эти нападки, не заканчивались словесными объяснениями о запахе России и тем, куда нам всем стоит вернуться. В некоторых отдельных случаях, доходило и до морга.
В прошлом году, в городе Беер-Шева, трое русскоговорящих солдат сидели в кафе. Они были в форме и с оружием, как принято в Израиле. Говорили они конечно по-русски. За соседним столиком сидело несколько - цабров, они поинтересовались у русских ребят, почему те не говорили на иврите. Те ответили, что им так удобней и отвернулись. После чего, из-за соседнего столика встал один из местных, и ударил ножом в спину одного из ребят, тот умер на месте. Двое других, не успели достать оружие, как их тоже ранили. Нападавшие скрылись. То, что никто не успел выстрелить из армейского автомата, очень не плохо, так как этим убитого уже не вернёшь, а за такой выстрел дают больше десяти лет, даже если он и не достиг цели.
- Русские? - медленно продолжил тёмнолицый, - В нашей стране нет русских. У нас есть израильтяне, или вонючие  сукины дети.
Поняв, что нужно бежать, мы медленно встали и резко рванули в разные стороны. Бежали мы, пока были силы, даже не оглядываясь назад - дворы, подворотни магазины, подъезды… Минут черед пять я остановился, запыхавшись, и осмотрел двор, в котором стоял. Не было никого. Развернувшись, я стал идти к выходу, но не дошёл, сзади на расстоянии метров семи, стоял высокий тёмный североафриканец, в руках у него был железный стул. Не успев отбежать я упал, от того что этот самый стул оказался на моей голове, и прилетел он туда довольно с большой скоростью. Когда я встал, борца за чистоту еврейской расы уже не было.
9 мая 1997
Одна из вещей отсутствующих в Израиле напрочь, это празднования 9 Мая.  С первых лет нашего пребывания в стране, мне было непонятно почему это так.
9 мая 93 года, мой дед проснулся с хорошим настроением. Для него этот день был по определению счастливым, чтобы не происходило в его жизни, он всегда отмечал этот день. На фронт дед попал ещё в 41-ом, и прошёл всю войну. Он воевал и под Москвой, и на Украине, и ещё бог знает где. Он закончил войну в Бухаресте, освобождая братскую Румынию от фашизма. В десять часов утра, он надел пиджак, на котором на левой стороне висели сорок две колодки, а к правой был гордо прикреплён Орден Великой Отечественной войны первой степени. Они с товарищами договорились встретиться в парке, и пойти гулять по центру города. Я пошёл с ним. Мне нравилось всё военное, да и то, что напоминало о былых временах.
В парке собралось человек тридцать. Всем было за семьдесят, и потому, они очень медленно двинулись к центру. Они разговаривали, вспоминали былые времена, войну и, в общем, своё нелёгкую жизнь. Когда проходили по одной из улиц, где на скамейке сидели местные старички, я заметил некую двойственность. Некоторые, поднимали головы от своих газет, и весело кричали - шалом нашей толпе. Другие, наоборот, заметив нас, опускали взгляд, и тихо шептались. Когда мы вышли на центральную улицу, где вокруг фонтанчика, сидела местная молодежь, я заметил некое негодование. Конечно, местные старики понимали, что это наши тут расходились, и, увидав толпу, понимали что сегодня, какой-то День связанный, с Победой. Реакция на этот день разнилась, часть местных стариков, та которая, была из Европы, прекрасно помнила и войну и её триумфальное окончание, и отдавали, пусть не и не слишком активно, дань уважения её участникам. Была также и другая часть, в основном состоящая из эмигрантов из стран, не участвовавших во второй мировой. Они не знали, и не хотели знать, что там празднуют новые репатрианты из России. Они относились к нам, как к нахлебникам, приехавшим в их страну, кушающих их хлеб, и никакие наши победы прошлого им интересны небыли. 
Молодежь встрепыхнулась, некоторые вставали со скамеек  или с земли, и  внимательно рассматривали толпу ветеранов.
- А что это у вас? - спросил на иврите один из молодых людей, показывая рукой на грудь одного особенно орденоносного старика из нашей толпы.
- Что он спросил? - поинтересовался ветеран, громким голосом, слегка глуховатого старика. Я ему перевёл.
- Скажи ему, - продолжил старик гордым голосом, - что это -  медали за победу над фашизмом. Я сказал.
- Над фашизмом? - со смехом спросил парень. - А что это такое?
- Как что? - риторически спросил, - Фашисты… Пятьдесят лет назад… Немецкие захватчики, которые убивали всех подряд, и евреев убили много…
- А… - сказал парень, - Нацим. - он понял, что знает, о чём я говорю. Услышав это, старики гордо выпрямили спины. Что такое - Нацим мог догадаться каждый.
- А причём тут они? - спросил парень.
- Как причём? - удивлённо спросил я, - они воевали, умирали ради победы над нацистами.
- Но вы, же все русские,  а русские-то к Гитлеру причём?
- Как причём! - крикнул я. В это время мой дед уже тянул меня за руку, пытаясь выяснить, о чём это я им так долго рассказываю.
- Все же знают, что во время второй мировой войны, англичане и американцы, помогали евреям, победить Гитлера, - ответил местный. Это я перевёл. Старички и старушки, которых было поменьше, рассердились не на шутку. Главный ветеран, поднял вверх свою палочку и стал громко ругаться матом.
- Какие ещё американцы!? Да я Берлин брал! - и так далее. Увидев это, местная молодёжь подбодрилась ещё сильнее, они стали кричать, плеваться и один из юношей даже залез на скамейку, снял штаны и показал нам всем, то место, на котором обычно он сидел на земле.
Сегодня было 9 мая 97-ого, в этот день я всегда покупал цветы дедушкам и бабушкам и отмечал его с друзьями. Я понимал что там, в России, пятнадцатилетние ребята не пьют водку за победу. Но здесь, за границей нашей родины, этот праздник как-то особенно был важен. Полное не признание его в местном обществе, не было понятно не только мне, но и некоторым израильтянам, тем не менее, его упорно не признавали. Когда я поднимал этот вопрос в школе, мне объясняла классная, что здесь, в Израиле, есть - Йом ха шуа  - день еврейской катастрофы, и празднуют, а точнее отмечают, так как это траур, здесь только его. Я всегда возражал, объясняя, что одно другому не мешает, и день Победы, которая была одна на всех, которая спасла европейское еврейства от уничтожения, это уважение к погибшим, и время благодарения. Но, никому это не было интересно. Я и мои двое друзей, были, как порой казалось единственными в стране людьми, которым хотелось не забыть то, что связывало нас с русской землёй.
Живя в чужой стране, где говорят на чужом языке, я только сильнее чувствовал связь с родиной. Когда меня спрашивали, - Почему ты не чувствуешь что твоя родина Израиль? - я отвечал, что родина это то место которое сформировало тебя таким, какой ты есть. К тому времени я провёл в Израиле, почти полжизни. Большинство событий на моей памяти были отсюда, тем не менее, я твёрдо знал что там, за морем, за горами есть страна, где живут такие как я. Дело в том, что человек состоит не только из своих воспоминаний, но и из того что было до него. Мои деды, прадеды, и прадеды моих прадедов воевали за то, что сегодня зовется Россией. Как, даже целая жизнь, проведенная в другой стране, может заставить меня забыть это?!


14 марта 1999
Детство прошло. Это по-настоящему осознаёшь тогда, когда перестаёшь чувствовать защиту родителей. Я всегда знал, что чтобы со мной не случилось, они меня спасут. Вспоминается тот случай в переполненном Тюменском аэропорту, когда мы с мамой, оказались одни, в толпе людей, ждущих пока возобновят рейсы. Тогда мы летели домой, у матери, в огромной сумке была семикилограммовая банка сгущёнки, сумку она поднять не могла. Откуда мы прилетели в Тюмень, я не помню, но выйти из здания аэровокзала было невозможно, все дороги занесло, а самолёты отменили.
Мать пробилась к окошку справочной,
- Ну, хоть какой-то рейс до Нижневартовска есть? -  спросила она.
- Девушка, рейсов нет, погода. Ну, разве Вы не видите? - отвечали оттуда.
- А грузовые самолёты есть? - спросила мать.
- Есть, грузовой терминал в другом здании. Выйдите и направо. Мать, схватив меня за руку, таща огромную сумку по деревянному полу, подбежала к какой-то женщине, которая сидела там явно давно.
- Можно возле Вас оставить сумку? - спросила мать.
- Конечно, - пробормотала женщина, понимая, что в ближайшее время ей никуда не будет нужно отлучаться. Оставив сумку, мы выбежали на улицу. Там, сквозь морозную пургу, мы пробирались к грузовому терминалу, по заледеневшему коридору из снега. Сугробы были выше нас обоих, даже если бы я сидел на маминых плечах.
Через минут десять мы заползли в терминал. Мама, подбежав к какой-то девушке, спросила
- А рейс на Нижневартовск есть?
- Есть, ЯК-26, минут через десять вылетит. Но там нет сидений, - ответила молодая девушка в тёплой фуфайке.
- Ничего. Нам подойдёт,  -  отвечала мама, - Куда идти?
- Поле там, - показала на дверь в конце зала девушка, - Стоянка номер 12, спешите! Схватив меня посильней, мама вылетела на заледеневшее поле. Шёл снег, и насколько видели глаза, ничего не было видно. Мать заметила заправщика, проезжавшего мимо по лётному полю.
- Стой! - закричала она, сквозь пургу. Заправщик остановился и удивлённо спросил.
- Вам чаво?
- До двенадцатой стоянки не подбросите? - спросила мать.
- Залезай! - крикнул он.
- Погодите, у меня ещё сумка внутри.
- Давай быстрей! - кричал он сквозь пургу и звук заведённого самолётного двигателя где-то поблизости. Мы залетели в зал ожиданий, мать схватила тяжеленную сумку и потянула за собой, я помогал. Тянуть сумку по полю, оказалось гораздо проще, чем по деревянному полу аэровокзала, так как поле было покрыто толстым слоем льда.
Мужик с заправщика  схватил сумку и забросил наверх, сам запрыгнув следом.
- Прыгайте! - крикнул он нам. Мать, схватила меня на руки, и швырнула, со всех сил в сторону мужика, он меня поймал. Ступенек ведущих в кабину заправщика было две, первая была на несколько сантиметров выше мамы, так что мужику, пришлось схватить её за обе руки и затянуть наверх.
Когда мы подъехали к стоянке номер двенадцать, ЯК уже двигался. Водитель развернул огромный заправщик и перекрыл его кузовом движения самолёта. Тот вынуждено остановился, но через его лобовые стёкла, было отчётливо видно, как лётчик крутит указательным пальцем у своего виска. Нам опустили трап, и мы сели. В самолёте, вместе с нами, летел стог какого-то сена и машина такси.
По прилёту в Нижневартовск, нас высадили прямо на поле, и мы потянули сумку к выходу. Выйдя на площадь перед аэровокзалом, мы увидели двадцать машин. Там были и КАМАЗы, и тисы и легковушки, каждый ждал чего-то своего, но у всех были включены двигатели. В старые добрые времена, у нас никто не глушил машину, если надо было отойти на часок, посреди зимы. Оглянувшись, мы поняли, что не знаем, что делать, телефонов то нигде нет. Вдруг из одного такси вышел отец, ждавший нас уже более трёх часов.
В марте 99-ого меня вызвали в военкомат. Я понимал, что детство кончилось, и ждать спасения в последний момент неоткуда. На медкомиссии я вел себя умерено, когда спрашивали, нет ли у меня какого-то заболевания, я говорил: - не знаю, не проверяли, когда спрашивали, нет ли у меня такого-то и такого-то симптома, я говорил - есть.
В результате меня признали пригодным к службе в армии, но не на передовой. Дело в том, что вскоре после объявления независимости Израиля, в 1948 году, началась война, и, к сожалению всё никак не закончится. Так что передовая была не желательна, тем более что в стране, находилось достаточно ребят, которые только и мечтали попасть в боевые части.
Я сидел в очереди на психологический экзамен.
- Чего сидишь? - вдруг спросил меня коренастый парень, в широких джинсах, бейсболке и майке, с толстой жёлтой цепью вокруг татуированной китайскими иероглифами шеи.
- Жду, - ответил я, - может не возьмут.
- Как, ты не хочешь служить? - спросил он.
- Не особо, - ответил я, - а ты?
- Я хочу в Голани , - ответил он.
- А зачем? - искренне спросил я. Его ответ поразил меня. Я догадывался, что он скажет что-то вроде - хочу страну защищать или - это мой долг и так далее. Эти ответы были бы вполне понятными. Но он ответил по-другому
- Хочу арабов убивать, - сказал он гордым, громким голосом.
- Каких? - спросил я.
- Террористов, боевиков и… вообще всех, - объяснил он, - Они с нами воюют уже много лет, они забрали наши земли в Иерусалиме, Газе и на западном берегу Иордана. Мы должны вернуть наши земли. Тут его позвали на аттестацию.
По странному стечению обстоятельств, именно то, что толкало этого молодого человека, так яростно стремиться в армию, толкало меня на абсолютно обратное. Живя в СССР, мы не знали, насколько реальна война в Израиле. Я не имею в виду, что каждые несколько лет армия проводит военные операции, и не имею ввиду террористические акты и ракетные обстрелы, то тех, то других частей страны. Я имею в виду тот факт, что любой человек, приехавший в Израиль, незамедлительно становится мишенью.  Конечно если Вы -  бешенный патриот мирового сионизма, то это для Вас часть жизни, или если Вы арабский националист. Но если Вы, простой человек, без каких-либо политических взглядов на палестино-израильский конфликт, то у Вас серьёзные проблемы. Вы рискуете получить, и от тех, и от других. А если Вы наденете на себя военную форму, то тут уж пеняйте на себя. Участвовать в чужом конфликте я не хотел.
15 апреля 2000
Вспоминая свою жизнь, я различаю в ней три главных периода: первый из них - детство в СССР, счастливое и беззаботное. Взрослея там, мы, советские дети, не знали ничего плохого. Мы не знали войны, не знали бедности, не знали проблем. Наша страна, внушала нам чувство полнейшего счастья, а всё то, что у нас было, не так хорошо, списывалось на тот факт, что в других странах, было ещё хуже. Объективно говоря, у нас действительно было всё необходимое для нормального детства. У нас было бесплатное, всеобщее образование, у нас была бесплатная и доступная медицина, и мы никогда не делились на меньшинства, над которыми смеялись, издевались или которых жалели. В 91-ом это всё кончилось, больше не было самой лучшей страны мира, не было страны, где по определению были самые счастливые дети на свете. Но для меня, человека, которого вывезли из СССР в последнюю секунду до его кончины, эта страна осталась застывшей в памяти, я не застал краха империи в девяностые, я не застал  всеобщей торговли и погони за Западом. Я остался сыном Великой  Империи, живущим в стране, застывших во времени эмигрантов.
В прошлом году умер мой дед, он долго пытался найти себя в Израиле. Он перепродавал картины, видеокассеты, и ещё бог знает что, но занятия ему здесь не нашлось. Он превратился в больного старика, и умер. Отец, так и не уговорил мать переехать назад, да и разговоры об этом были давно забыты. Мы жили здесь, а он там. Раз в несколько лет я ездил к нему, гулял по улицам своего города, который изменился до неузнаваемости, но, тем не менее, был мне родней любого другого на земле. Учитывая, что я прожил здесь, в Израиле почти десять лет, и почти не помнил ничего из своего раннего детства, все главные события моей жизни прошли там, в Нижневартовске. За те две недели, раз в два года, которые я проводил там, я успевал то, что у живущих в России занимало годы. Там была моя первая любовь, там же и первые разочарования, там я впервые сел за руль автомобиля, там впервые подрабатывал летом…, там было всё. А здесь, жизнь не менялась. Всё было по-старому, по привычному. Я ходил в школу, виделся с друзьями, сдавал выпускные и так далее. Думая об этом сейчас, мне, кажется, что это было как-то не со мной, что я ничего этого не делал, а просто прочёл или увидел где-то.
В апреле мы заканчивали школу. Выпускные я сдал хорошо, и не считая маленькой проблемы с армией, мог поступать в любой университет страны. Хотел я конечно в МГУ.
На выпускной приехал даже мой отец. Он, конечно, приехал не специально, но так как выпускной попал на время его приезда, он не без радости согласился на нём присутствовать. Теперь он приезжал не так часто, три раза в год на неделю. Во время его приездов жизнь в доме замирала, мать крутилась вокруг него, но отношения у них были натянутыми. Они много ругались, в основном насчёт моего будущего. Мать хотела, чтобы я пошёл в армию, её аргументы заключались в том, что если я туда не пойду, мне будет тяжело найти работу. В этом была доля правды, но её значение в сравнении с возможностью попасть на кладбище была, с точки зрения моего отца, не столь значительной. Отец считал, что в армии делать нечего, особенно учитывая постоянные конфликты, в которых находился Израиль.
Мы приехали в школу около пяти часов вечера. В нижнем дворе, их в школе было два, собирались все родители. Отец рассматривал всех приходящих, с надменным интересом.
- Что ты так на них смотришь? - поинтересовался я.
- А ты не видишь? -  спросил отец, - Я точно знаю, в каком году каждый из них приехал, они как замороженные.
И точно, приглядевшись, я понял, о чём он говорил.  Двор был заполнен парами, возрастом от сорока до шестидесяти. Их  одежда очень разнилась. Кто-то был в джинсовом костюме, состоящим из брюк темно-синего цвета, и куртки с вшитыми в неё железками, которые были очень популярны в начале девяностых. Кто-то в светло-сером костюме тройке с узким бордовым галстуком, которые были так популярны в конце восьмидесятых. Некоторые родители были в полуспортивных брюках, с большими карманами по сторонам, эти явно приехали в середине этого десятилетия. Израиль для эмигрантов, был морозильной камерой. Приехавшие сюда, либо быстро ассимилировались, что было тяжело уже не в молодом возрасте, либо оставались неизменными со дня приезда.
Нас собрали в нижнем дворе, и повели позднее в верхний. Рассадив всех на белые пластиковые стулья,   расставленные по асфальтированной футбольной площадке, со сценой на дальней стороне, директор начал свою речь. Несмотря на то, что основная часть учителей, и большая часть учеников школы, были репатриантами из стран бывшего СССР, директор и классные руководители были коренными израильтянами, иначе и быть не могло. Он говорил о замечательном образовании в общем, в стране, и в нашей школе в частности, о кружках, театре и многом другом, что, по его мнению, сделало из нас - человеков.
После десятиминутной речи, на сцену стали выходить выпускники. Опытный глаз моего отца, даже в их одеяниях нашёл связь со временем, их пребывания в стране. Он довольно точно угадывал, когда семья того или иного ученика, переехала в Израиль. Выпускники благодарили учителей, и особенно классных руководителей и директора. Длинные песни лицемерия звучали около получаса, после чего, нам всем раздали аттестаты зрелости.
Должен заметить, что школа была хорошая. Кроме приятной обстановки эмиграции, в ней было очень неплохое образование. Статистически, только один из трёх граждан Израиля, имеет аттестат зрелости, в нашей школе, его получили все.
После церемонии, родители уехали, а мы пошли на выпускной бал. Ну, балом его, конечно, не назовёшь, это была вечеринка, и только по тому, что проходила она вечером. Выпускники были одеты не по бальному. Мальчики были в основном в джинсах и рубашках, которые носят под пиджак. Ни в пиджаках, ни в галстуках не было никого. Девушки были одеты по-разному, некоторые, помня старые советские времена, всё же надели длинные вечерние платья, обычно разностильные, и было чувство, что их вырвали из полусотни кинофильмов, с разными режиссерами по костюмам. Остальные девушки, были одеты в брючках, юбочках или джинсах.
Учитывая специфику нашей школы, в которой было много репатриантов, учительский комитет по организации выпускного решил привлечь учеников к организации торжеств, поэтому, когда мы зашли в бальный зал, появилось чувство, что мы в Узбекистане. Дело в том, что у мальчика, которого привлекли к организации праздника в качестве представителя выпускников, был брат. Этот брат и взял на себя, организацию зала, еды, и музыки. Так как их семья приехала из Бухары, то и праздник вышел бухарский.
Нам рассказали, что через полчаса после начала, все двери в зал закроют, и соответственно выйти на улицу, чтобы выпить, будет уже нельзя. Мы и напились сразу. Потом были танцы, пляски и вся атрибутика средней Азии с гарниром Ближнего Востока. Я натанцевался с какой-то девушкой не модельной фигуры, и мы поползли на набережную Тель-Авива. Мне всё время казалось, что мы пытаемся прожить то, что было бы у нас там, в России, если бы мы окончили школу там. Но, получалась какая-то тень прошлого.
Приехав на набережную, мы ещё выпили, и грустно смотрели на встающее солнце. Рассвета над средиземноморьем не бывает, так как оно находится на западе от Израиля, но закат…
Это зрелище – закат над Средиземным морем- я наблюдал всего несколько раз, и всегда пытался понять разницу между закатом здесь и там. Это было то же солнце, а вместо моря, в которое уходило солнце, в Нижневартовске была тайга. Но разница была глубже, и много лет я не мог её уловить. Летний закат в Тель-Авиве, длится всего несколько минут. Солнце ныряет за горизонт, и немедленно становится темно. В тайге, закат длился минут сорок, солнце медленно, под маленьким углом, пряталось за горизонт, а после исчезновения за ним, ещё долго светились, красноватые лучи.
Школа закончилась, и теперь нас всех ждал ЦАХАЛ .
12 октября 2000
Освободиться от службы можно было только через психиатра. Конечно, если бы я был девочкой, да ещё из Грузии или Азербайджана, были бы и другие способы. Например, можно было написать письмо какому-нибудь генералу, от имени моих девяти братьев, примерно следующего содержания.
- Уважаемый Генерал, наша сестра призывается в Армию. В случае, если Вы её не освободите, мы будем вынуждены её зарезать. Дело в том, что незамужнюю девушку, проведшую хоть одну ночь в не дома, замуж никто не возьмёт. Соответственно мы будем вынуждены её убить. С уважением…
Это помогало. Но, я был не девушкой и не из Грузии, так что пришлось что-то самому думать. До репатриации девяностых, освобождения через военного психиатра было простым. Солдат просто ловил муравьёв, выстраивал их на столе, и начинал парад.  После чего его отправляли к «Кабану », где солдат жаловался, что не все муравьи одевают каски. Но, с приездом наших, с их  «соображалкой», всё изменилось.
Я обратился к гражданскому врачу психиатру с жалобой на депрессию. Она осмотрела меня и стала задавать вопросы. В общем, я отвечал чистую правду. Я рассказывал, что скучаю по России, что хочу уехать обратно, что не хочу участвовать в войне, где арабы с евреями что-то делят и что я не хочу, чтобы меня подстрелили из-за этого дележа. Выслушав меня, она выписала антидепрессанты на две недели. Придя домой, я открыл коробку с таблетками и прочёл инструкцию. Врача ждал концерт. Таблетки я, конечно, не пил. Придя к ней через две недели, я молча сел на стул и стал постукивать пальцами по столу.
- Что-то ты нервничаешь? -  спросила она, но я не ответил, - Как дела?
- Хорошо, - нервно промычал я, и стал подёргивать головой.
Проведя разговор, врач поняла, что дала мне слишком большую дозу и назначила успокоительное. Так я начал свой путь к цели. Я приходил каждые две недели, то небритый, с полнейшей апатией ко всему живому, то злой на весь мир, готовый задушить её, со слюной изо рта. Через семь недель, она оповестила меня
- Я написала письмо в Армию. Я думаю, ты не пригоден к службе, - сказала она.
- Угу, -  промычал я ей в ответ из очередной депрессии.
Меня вызвали к - Кабану. Из-за моего состояния я сам, конечно, идти не мог, меня привёл Игорь. Когда он завёл меня в приёмную военного врача, все присутствующие, включая секретаря, повернулись. Они, конечно, видели разные случаи, но такого ещё не было. Я был в чёрных штанах и чёрной футболке, на ногах были одеты большие, развязанные чёрные бутсы, на моей шее висела огромная железная цепь, на которой, поверх футболки красовался огромный крест. Все мышцы моего тела были напряженны, от чего руки были заперты в полусогнутое состояния, похожее на леопарда перед нападением на газель. Шея была напряжённо выдвинуто вперёд, рот слегка приоткрыт, откуда текли струями слюни. Двигался я маленькими шажками, внимательно всматриваясь в лица очумевших зрителей. Я был похож на Шарикова, сразу после операции, но до слова– «абырвалг». Куда идти и что делать, указывал мне Игорь.
Мы прождали около получаса, у меня уже болели все мышцы, но я терпел. Наконец-то вышел врач. Осмотрев меня, с ног до головы, он позвал меня за собой. Я посмотрел на Игоря, который, приподняв меня со стула, указал следовать за врачом. Игоря в кабинет не пустили. Я сел на стул, и грозно положил свои сжатые, уже красные от напряжения, –«клешни» на стол врача, и стал немного подергиваться. Врач был средних лет, в гражданском, и смотрел на меня с каким-то пренебрежением.
- Билет, - строго сказал он, имея в виду военный билет. Я достал, из своего кармана футболки билет, и, зажав его между указательным и безымянным пальцами правой клешни, кинул ему на стол. Он поднял его и что-то записал.
- Солдатский номер, - также строго сказал врач. Я решил, что слишком нормально себя виду, и нужно поднажать, если я хочу, чтоб меня отпустили.
- Ы,…- ответил я.
- Номер, - ещё строже крикнул он.
- Ы…хырк…ы… - отвечал я.
- Встать! - крикнул он. Медленно я встал.
- Вон! - прокричал врач и выбежал впереди меня, - Он здоров! - крикнул он Игорю.
- Как? - с искренним удивлением спросил Игорь, - А это?  показывая на меня, плетущегося в их сторону от кабинета.
- Это нормально, - ответил врач, - Я врач. Видел много больных. Больные так себя не ведут.
- А здоровые ведут? - ещё с большим удивлением спросил Игорь.
- Не знаю, - объяснил врач с полной серьёзностью - я специалист по больным, а больные так себя не ведут. Следовательно, он здоров, - он продолжил и его подбородок резко дёрнулся к правому плечу. Я чуть не поперхнулся.
- Не ведут! - повторил он, и его ещё раз передёрнуло. Мы ушли.
Через неделю, я стал писать письма в армию, от имени мамы. Я писал, что она очень волнуется за сына, и что армейские врачи не уделяют должного внимания моему тяжёлому состоянию. Копии я отсылал во все министерства, и канцелярию премьера. Через месяц мать вызвали в армию. Она там поплакала, что сын погибнет от своей депрессии, или Бог не приведи, отберёт у кого-то в армии автомат, и перестреляет пол части. Пересмотрев всю ситуацию, меня отпустили.
15 апреля 2001
Я был свободен. Я окончил школу, я освободился от армии, я мог делать, что хотел. Мать, конечно, хотела, чтобы я пошёл учиться в местный университет, но мне этого не хотелось. Я нашёл своего товарища, с которым учился в первом классе. Он жил в Москве, и я договорился пожить у него какое-то время. Я мечтал поступить в МГУ. Друзья тоже собирались уезжать, но попозже. Игорь взял отсрочку от армии - Атуду  а Пётр получил освобождения, примерно также как и я. Я собрал вещи и купил билеты. Сегодня вечером у меня рейс в Москву. Мать, конечно, не была довольна, но, у неё пройдёт. Она кричала, что всё равно я окажусь в Нижневартовске, и буду работать у отца, и, конечно же, останусь неучем. Ей всегда очень хотелось, чтобы я окончил университет, а желательно и аспирантуру. Она точно не знала зачем, но ей этого очень хотелось. Скорее всего, это связано с тем фактом, что она сама аспирантуру не закончила. Она хорошо училась, и окончила университет, по кафедре прикладной математики, с красным дипломом. Но, в аспирантуру не пошла из-за  отца. Он  немного старше её, и сам закончил лишь восемь классов, ему хотелось поскорей устроить свою жизнь. Когда они познакомились, он хотел поскорей семью, и посмеивался над тем, что с восьмью классами зарабатывает больше её профессоров. Она и не пошла в аспирантуру. Я, своими планами, ломал её. Маме очень хотелось рассказывать своим друзьям, что я кандидат или доктор наук.
Я уезжал, наконец-то и бесповоротно, я вырывался из плена, в котором провёл столько лет. Меня даже немного удивляет тот факт, что я выжил. Что не сбежал раньше, не остался в России, когда ездил туда летом, что не сошёл с ума, что в наш дом не попала ракета, при очередном конфликте с арабскими соседями, я уезжал.
Перед самолётом, часов в семь, я поехал в тель-авивское кафе. Там я встретился с друзьями, и остался ждать самолёта, так как он был вечером. В кафе было человек десять-пятнадцать. Друзья разъехались, и я сидел, смотрел на Средиземное море, и пытался посчитать, сколько раз я в нём искупался. Казалось не так много, как можно было, за столько лет. В отличие от Чёрного, Средиземное море, было очень солённым, и очень грязным в районе Тель-Авива. Да и купаться в нём можно было только разве что в октябре и апреле, зимой шли дожди, а летом температура воздуха, и палящее сенце на тридцать второй параллели, не позволяли ходить на пляж. Я допивал пиво, и уже собирался попросить счёт. Но, вдруг почувствовал что кто-то, очень сильно мне дал по затылку. Я хотел обернуться, и посмотреть кто, но понял что лечу, спиной вперед, сквозь огромную стеклянную витрину, которая служила одной из стен ресторана. Через секунду, я лежал в груде стекла на асфальте. Дальше не помню точно, сирены, скорая, полиция.
Интересно, что они делают, я их слышу, они бегают вокруг меня, что-то измеряют. А что случилось? Я слышу, как кто-то кричит, что везут ещё жертв теракта. Наверное, я в больнице. Но я ничего не вижу, и не шевелюсь. Я только слышу.
Вот, вроде вспомнил всё. А что забыл, то, наверное, было не важно, ведь человек помнит всё, но вспоминает лишь те события, которые были для него решающими. Вспоминается либо очень хорошее, либо плохое.
Мне всегда нравился фильм «17 мгновений весны», там Иосиф Кабзон поёт: «…а память укрыта, такими большими снегами», всегда хотел переиначить на «песками». Ведь здесь, в стране, где полярная звезда сверкала на высоте тридцати двух градусов над горизонтом, я уже столько лет был ими окружён.