Тенистая аллея. Мрачный грот

Тенистая аллея. Мрачный грот.
И тишина. Лишь шорохи деревьев.
У входа страж – языческий урод –
Скульптура головы в опушке перьев.
Оскаленный в гримасе жуткий рот,
И кровью пузырящиеся зубы,
Кричат безмолвно, что запретен вход
Под этот свод, под каменные срубы.
Не странно ль это, все внушает жуть –
И мрачный страж, и тишина в округе.
И, кажется, что здесь и не вздохнуть,
Что не суметь и сдвинуться в испуге.
Но все ж я здесь. И я не ухожу,
И не смотрю на каменного стража.
Я в грот суровый тихо захожу,
И не дрожу от страха будто даже.
Как здесь темно. Лишь тени по стенам,
И затхлый воздух с плесенью и… мятой?
Что там таится – прямо, по углам?
Откуда запах травки свежесмятой?
Дрожащею рукой достав свечу,
И спички из бездонного кармана,
Я мысленно «зажгись» свече кричу,
Но спичкою чиркнула, как ни странно.
И правильно. Что  спичка? – не слова –
И вспыхнула, и свечку запалила.
А после – догорела, умерла.
И лишь мгновенье все еще дымила.
И в слабом огоньке моей свечи
Вдруг оказалась яростная сила,
Как будто солнце кинуло лучи,
Чтоб осветилась мрачная могила.
Нет, этот свет глаза не ослепил,
И лишь добавил отблески и тени.
И, к счастью, он того не разбудил,
Кто спал в углу, к груди прижав колени.
Да, это он – на ворохе из трав,
Все те же кудри, спутанные ветром,
Что выбрал их для чувственных забав.
Но разве он посыпал кудри пеплом?
Худое тело в ворохе одежд,
Мне лишь казалось – я его забыла.
Я возлагала множество надежд,
Когда считала, что его любила.
Да, нет же! Нет! Любила! Всей душой!
Всей силой чувств, влюбленного впервые.
Со всей незамутненной чистотой.
И без повязки – ведь глаза слепые.
Да, любящим все видится не так,
Сияет все каким-то пришлым светом.
И каждая провинность – лишь пустяк,
И множество вопросов без ответов.
Да, были ли вопросы, кроме: «Да?
Ты тоже? Навсегда? И после смерти?»
И бастионы пали без труда…
И потирали руки где-то черти…
Какою я девчонкою была!...
И взглядами меня все провожали.
А я ему доверчиво дала,
То, что просить другие лишь мечтали.
А, впрочем, он ведь вовсе не просил,
Но, в общем, не сумел и отказаться.
Все потому, что, тоже ведь, любил,
В чем не замедлил тайно мне признаться.
Как он любил! Как жгли его уста!
Какая сила в чувственных ладонях!
Где он узнал, что значит красота –
В каких побегах, и в каких погонях?
Да, он – беглец. От судей, от людей.
От выдуманных псевдо - преступлений.
От честных женщин или от бл*дей,
От жертвенности брако-приношений.
Бежал тогда, бежит он и сейчас.
И этот грот – убежище на время.
Он переждет грозу и в этот раз,
Чтоб ускользнуть, схватив судьбу за стремя.
Как тихо спит. Да, жив ли он еще?
Склоняюсь ниже к скрюченному телу.
Свеча в руке, воск жжется горячо.
А я от страха вдруг заледенела.
Еще чуть-чуть. Он дышит, или что?
И вдруг рука простерлась и схватила.
И сразу стало как-то горячо
В том месте, где она меня обвила.
И темные глаза глядят в упор,
И в них та притягательная сила,
Что властвует над мною до сих пор,
Что в юности когда-то укротила.
Да, это он – мой изгнанный беглец,
Да, это он – мой первый совратитель.
Я слышу шум взволнованных сердец –
Он оглушает мрачную обитель.
«Ты изменилась», - слышу я слова.
«Но ты пришла, и этим я доволен.
Дай мне поесть – кружится голова…
Ты не дрожи – я голоден, не болен.
Моя любовь, ну, что же ты молчишь?
Ведь ты найти меня здесь ожидала…
И ты безмолвно что-то там кричишь,
Боясь, что я не выдержу скандала?
Скажи мне «здравствуй», что ли…». Я – «привет»
«Иди сюда. Не бойся – здесь не грязно.
Здесь ворох трав… Присядь, мой дивный свет.
Я о тебе мечтал так неотвязно».
«Как ты мечтал? Ты шутишь, мой беглец?
Не ты ли скрылся быстро и нежданно,
Разбив мне сердце, душу, наконец,
Дав мне понять, что я в плену обмана?
И ты твердишь, что, будто, ты мечтал
Все эти годы… годы… эти годы…»
«Не плачь, прошу! От слез я так устал!
Я не затем проник под эти своды»
«А ты нахал! Где видел ты следы
От слез, что, будто, выбраться хотели,
Из этих глаз,  из этой пустоты –
Они никак пролиться бы не смели».
«Ну, не сердись. Ведь ты пришла, ты здесь.
А я не смел подобному и верить.
Да, я посмел свободу предпочесть,
А не тюрьму года шагами мерить».
«Что ты сказал? Свободу от чего?
И о какой тюрьме ты мне городишь?
Ты не любил на свете никого,
Вот потому, тень на плетень наводишь».
«Ты не права, мой ангел. Не права.
Я до сих пор забыть тебя не в силах.
Я помню все – и ласки, и слова,
Как для меня ты косы распустила.
Я помню вкус твоих упрямых уст,
И помню запах локонов… коленей.
Благоуханней лишь жасмина куст,
Но ты прекрасней, и, притом, бесценней».
«Ты не забыл. Но ты же – пренебрег.
Ты предпочел отдать сей дар другому.
Ты – извини. Я это не в упрек.
Твоя свобода… Я ее не трону.
Зачем ты здесь? И я тебе зачем?
Не для того ль, чтоб прошлому отдаться,
Чтоб отрешившись здесь от всех проблем,
Воспоминаньям стали б предаваться…»
«Мой дивный свет, послушай, помолчи.
Дай мне сказать. Нет, дай воды напиться.
Я помню здесь все звонкие ручьи,
Где мы с тобой любили охладиться.
Не морщи носик, и не хмурь ты лоб
От отступлений пошло-романтичных.
Ты не дрожишь – прошел уже озноб?
И для тебя ведь тоже все привычно.
Да, да – я знаю – мИнули года,
Как я тебя оставил, испарился.
И мне казалось даже – навсегда
Я, не простившись, тихо удалился.
Ушел, сбежал, покинул… сколько слов,
А смысл один, что был я не с тобою –
С моей незамутненною мечтой,
С моей несостоявшейся судьбою.
Еще молчи! Еще внимай лишь мне!
Я здесь, увы, не с целью объясниться.
Но я был здесь с собой наедине,
И понял – не смогу я притвориться.
Тебя любил тогда… и до сих пор
Еще больное сердце тихо воет,
О том, что скрылся тихо, будто вор,
О том, что объясниться все же стоит.
Ты помнишь день, когда в плену у ив,
Ты мне дарила трепетную нежность…
А дальше – больше, ласку подарив,
Ты отдавала девичью мне свежесть.
И пели птицы где-то вдалеке,
К тебе не смея ближе подступиться,
Ведь ты стенала, падая в пике,
И  в том паденье мы сумели слиться.
Ни глазки белок, зайцев, ни ежи
Нас не посмели б в этот миг тревожить, -
Ведь очень трудно лошадь, что бежит,
Остановить, тем более, стреножить…
Но я отвлекся, вспомнив этот день,
И, как твои дрожащие ладони,
Искали тел сплетенных свет и тень,
А пальцы разбредались, словно кони.
Ах, этот день – триумфа, торжества,
Когда сдала твердыню добродетель.
Когда я взмыл до роли божества –
Твой господин, судьбы твоей владетель…
Я в этот день, пожалуй, проиграл,
Глядя, как нежно ткут вуаль ресницы.
Среди пустынь, или холодных скал
Я  не встречал другой такой темницы.
Лишь этот взгляд, лишь губ твоих ларец,
Меня пленяли властно, неотступно…
О, где б достать божественный венец,
И водрузить, и возлюбить сиюминутно…
В тот самый день нас видел твой отец,
И он посмел приличья забывая,
Следить за тем, как пламя из сердец,
Взметнулось ввысь, живя, не затухая.
И он пришел ко мне спустя три дня,
И не один – привел с собой подмогу,
А я ослаб, весь день тебя любя,
Не остерегся, не забил тревогу.
И был избит. Без жалости. До дна.
И выжил чудом – трупом притворился.
Пока ждала меня ты там одна,
Я харкал кровью – ею же мочился.
Я был зарыт твоим отцом живьем,
За то, что крал твоих оргазмов вздохи.
Не в то мы время, милая живем,
Не те учителя ведут уроки.
Я жить хотел. Не маяться в аду.
И не кормить червей  кусками плоти.
Тогда я понял – если не уйду…
То без меня вы как-то проживете.
Меня любила ты… Я это знал.
Но, боже мой, какой была ты юной!
Я до тебя, ведь, многих женщин знал,
Но только жизнь с тобой была б безумной.
Безумной в страсти, нежности, любви.
Безумной в жажде чувственных касаний…
Прости меня – достоинства твои,
Лишь ширились в моменты обладаний.
И все же, был в тебе один изъян –
Твой юный возраст – возраст для забвений.
Как долго мог жить в сердце хулиган,
Когда вокруг полно интриг, влечений.
Тебе не мог я верить, извини.
И потому, как только оклемался,
Я пригасил своей любви огни,
И от тебя поспешно удалялся.

Произведение не закончено... пока...