Рочестеру
I
Аллюзия к Принцу Ночи Анри Мишо
Просыпается в сумерках, не видя, над чем властвует
Омывает лицо моросью
Отирает испарину туманом
Не то сквозь воду, не то сквозь тяжелую иллюзию
Подплывает к зеркалу
Колышется водная паутина
Яблоки натюрмортов съедобны
Но ядовиты
Сырость искажает лица
Батальных сцен
Милых портретов
И его тоже уродует
Тусклый золотой обруч
Необдуманный подарок немощного Короля Червей
Темная и рассеянная
Кайма вокруг глаз
Обман – он жил в сновидениях
Дважды обман – это они жили в нем
Любовник множества скользких пальцев
Что движутся и гнут суставы в обратную сторону
Сами по себе
Любовник серых языков
Что устремляются к нему в глотку
Жал с трупными ядами
Безглазых лиц
Красавиц с половиною торса
Красавцев с половиной лица
Безразличная звезда в колодце
Недвижные танцы в цепях
Обмен фразами с глупцами
Дуэли на эфесах
Подплывает к зеркалу
Видит счастливого двойника
Надевает маску
Завесу мороси отодвигает рукою
Сотни актов-близнецов
Единственной пьесы
Сотни изъеденных молью занавесов
Звезды наматывают на палец
Нити, что тянутся из его глаз
Взамен – паутина
Торс обнажен
До пустующего скелета
Сердце украдено по доброй воле
Для эмблемы Короля Червей
И монарх целует шпоры,
Что вонзались прежде в тела красивых животных
И уродливых тварей
Но теплых и живых
Нет права на вопрос
Есть обязанность держать ответ
Игла застыла на полпути к губам
Лицо рассыпается от пощечины
У зеркала отняли единственное блаженство –
Отражать красоту
И оно разбивается
О свой собственный крик
Желал сойти с ума в ветшающих залах
Очнулся в отороченном гобеленами коридоре
Калейдоскопе
Тысячи двойников
От начала до конца
Юные
Усталые
Дерзкие
Изощренные
Молчаливые
Остроумные
Печальные
Пьяные
Одаренные
Очаровательные
Искушенные
Искушающие
Внимающие
Нетерпеливые
Лицедействующие
Хулящие
Отверженные
Призванные
Возлюбленные
Брошенные
Неприкаянные
Хрупкие
Отчаявшиеся
Мятежные
Насмехающиеся
Непростительные
Непрощенные
Осужденные
Помилованные
Оскорбленные
Возвеличенные
Проклятые
Увековеченные
Тлеющие
Вспыльчивые
Лихорадочные
Хладнокровные
Холерические
Задумчивые
Одинокие
Обласканные
Осажденные
Избегаемые
Бегущие
Падающие
А точнее – низвергающиеся
Со дна глядят наверх
С пьедестала – вниз
В луже отражается красивое лицо
В зеркале серебряном – жуткое
Немеющий смех
Невидимые слезы гордеца
Все кинжалы вонзились в одно тело
Шатаются и плавятся дворцы
Любая дорога под его ногами ведет в Преисподнюю
Следы его – клеймо
И под шипящими словами
Обугливается мясо на плече
Он целует, как сирена
Любовник штормов и поветрий
Полотно подверглось невыносимой муке
И портрет исходит трещинами
Тень его за троном в королевстве исчезнувшем
На губах, его целующих – укус
Но пропадает кровь зря
В украденном сердце вместо нее – вино
Вино означает забвение
Закрытые веки
Вечно жгучая стрела в зрачке
Заточенный навеки вокруг пустующего скелета
Обреченный.
II
Альбион
Сквозь клубы испарений
Отчаялся пробиться рассвет.
Зачем солнце этому месту?
Жар меж двух (и более) тел
Высекает искру за искрой
Из их крови и похоти – все один и тот же сок
Умники освещают залы улыбками
Якобы очаровательными
Будто бы просвещенными
Пока их шпильки делают кровопускания
Ленивцам – колоколам без языка
Свечи ненадежны
Нищий подует на ладони,
И с них сорвется призрак чумы
Зловонный ветер сразит играючи
Неверное пламя
Рассвет махнул рукой и умчался на юг
Блистать над горнилами инквизиции
На здешний же трон взгромоздился тучный туман
Зевают вельможи
Нехотя ворочают руками меж покрывал
Силятся отыскать вставные зубы и деревянные ноги
Пока их юных пташек тошнит по углам
Потом они снова нацепят на себя юбки
Издевательски длинные
И будут стоять, стуча
У дверей золоченых лачуг
Но пока что румяна таятся в коробках
А волосы взлохмачены
Сомнамбулы отплевываются
От вчерашних губ
И не могут избавиться
От скверного привкуса
Не то горького, не то приторного
Кто-то обронил фамильный перстень
Кого-то заставят ползать на четвереньках
По шаткому дому утех
А реликвия унаследовала скверный характер
Да и провалилась меж досок пола
В смрадные подвалы
Там темнокожие невольницы
Ублажают нищих в долг
Чавкают лужи
Грозятся проглотить беззубыми ртами
Пару стройных усталых ног
Будто бы невидимый, следует по мглистым улицам
Человек с гиеной на плечах
Его ноша давно уж испустила дух
Шерсть слезает клочьями
Глаза вытекли
Внутри жил шевелятся черви
В конце переулка скрипит дверь
Оборванка возвращается с ночного промысла
Она слышит поступь человека
И оборачивается
И ахает (отнюдь не театрально – редкость для нее)
Румянец проступает на щеках
Едва заметный под винными пятнами
Дрожащей рукою
Неуклюже поправляет
Изнасилованные хной волосы
Она видит роскошные меха
Что укрыли плечи человека
Меха фантастического животного
Неуловимого Зверя Рыкающего
Вот он повержен и убит
А его шкура греет доблестного охотника
В непреклонном и жарком свете факелов
Полыхают белки его глаз
И в крике сладострастном
На пике наслаждения
Щерится великолепный рот
Жадная, горячая пасть
Благородного хищника
Человек сливается со зверем
Единое, сильное и прекрасное существо
И ласкают его тысячи жриц
Но никто не смеет целовать лицо
Демона, научившего людей удовольствиям
Подарившего им телесный огонь
Гроза врывается в пещеру
Гневный дракон похищает Прометея
И два чернолицых великана
Приковывают его к вершине мира
И орел клюет его печень
А печень исходит вином
И захмелевшая птица разбивается в скалах
Изменяется ход истории
Одинокий Каин
Бредет по долинам
Рука об руку с ягненком
Смиренный красавец
Он несет корзину, полную плодов
И вдруг из плодов этих выползают черви
Агнец с криком исчезает в холмах
И впервые за недолгую историю мира
Дождь иссякает, не достигнув земли
Из атавистической косточки
Божество лепит Авеля
Недоверчивый брат его
Желает отстраниться от мира
И растит вокруг сердца своего
Непроницаемый железный остов
Но металл как элемент благородный
Изначально непокорим
И он прорывает кожу
В тот самый миг, когда Авель
Бросается в объятия Каина
И над виновным зависает карающая десница
Однако же Каин душою подобен агнцу
Что плачет по нему с зеленого холма
Глупец! – кричит божеству Люцифер
Все еще гуляющий в райских садах
Хаосом полнится воздух
Не выдержав напора странностей
Разрывается череп оборванки
В чьем мозгу только что пронеслись
Картины Разоблачения
Сверху слышится резкий женский голос
И нечистоты выплескиваются на улицу
У стен шатаются прокаженные
Со звуком, похожим на стон немощного
Распахиваются ставни
Скрипят кованые ворота
Молчат пьяные стражи
Пропуская в запущенный королевский сад
Странного пилигрима
С роскошной шкурою на плечах
С ноги выбивает незапертую дверь спальни
Крадется под балдахин
Ерзая по простыням
Заляпанными сапогами
Отталкивает двух девчонок
(У одной на голове – корона)
И бросает на руки сюзерена
Свое верхнее облачение
И тот видит дохлую гиену
Не обращает внимания на визжащих мух
Безразлично прикладывает вялую ладонь
К боку странника
Там, где сочится кровью и вином
Склеванная печень
Усмехается про себя
И бьет в ладони
Из-за занавесей появляются стражники
И хватают под руки пилигрима
«Помиловать!» - кричит король
Из глубины коридора возникает фигура
С сильными обнаженными руками
В красной маске
И со странным изяществом
Из ниоткуда выхватывает шпагу
И пронзает пилигрима ею насквозь
Король прикасается пальцем
К окровавленному кончику
И одобрительно кивает
Фигура вынимает шпагу и исчезает
Стражи удаляются с поклоном
Тонкий луч солнца
Находит прореху в шторах
И на миг освещает спальню
Труп гиены
Двух спящих девчонок
(У одной на голове – корона)
Короля с кругами бессонницы под глазами
Бледного пилигрима, стоящего напротив
Угол его рта
Окрашен бурой струйкою крови
«Спасибо», - шепчет он
И пошатывается
Король вскакивает с постели
Спихивая два безвольных тела
И одно бездыханное
(Они валятся сквозь дыры в полу)
И успевает поддержать пилигрима
Подхватывает его на руки
Легко, будто девушку
И опускает на свою постель
Укрывает своим одеялом
Украшает чело четырьмя вялыми розами
Зябко кутается в побитую молью мантию
И, не преклоняя колен
Впервые читает молитву
Хочется верить, что он всего-навсего забывчив
Что он не мерзавец
Ибо почему-то не провел он рукою
По мертвым глазам
И ныне глядят они в нас
С лица, обозначенного светом и тенями
Причудлива игра бликов и туманностей
Которою они его обнимают
Так, что кажется
Что никогда не было Разоблачения
Так, что кажется
Будто бы это лицо
Никогда и не переставало
Быть красивым.
III
Встреча с Немезидой
На коне вороном с тусклой сбруею
С гривой длинною
С взором каменным
Лечу я, проницаемый теменью
Столь же странною
Столь же скрытною
Мчусь из ада да в преисподнюю
Немым свистом сопровождаемый
Свистом ветра вконец одичавшего
Что несется, не зная отдыха
По иссохшим зыбучим пустошам
Совершаю я грехопадения
Прохожу на лету я сквозь каждую
Выхожу по другую сторону
На другом берегу сознания
Забываю ее я тотчас же
Чтобы сразу же, без промедления
Отыскать снова чьи-то объятия
Заплясать, будто пара повешенных
Или четверо лихорадочных
Или дюжина умирающих
Прорываясь вовнутрь, как будто бы
Клинком острым в рану кровавую
Окунаюсь во мрак я все яростней
В темень теплую, в мягкость бренную
Слышу я в этой качке беспамятства
Как кричат ее жизни прошлые
В вой единый они сливаются
Визг истошный на пике сладости
Размыкаем свои объятия
И – окончено путешествие
И от леса умолкшего, темного
Я к другому мчу без промедления
Тропой узкой, опасной, петляющей
Что мне кажется бесконечною
Но, наверное, коротка она
В небесах гулкий стон разносится
Ангелица там сумасшедшая
Рассекает себе руку левую
Ждет, пока ее кровью наполнится
Инструмент измерения времени
А стекло его очень медленно
Ну, а может быть, и стремительно
Вдруг тускнеет, гния как будто бы
Вот и кровь разливается по полу
Под копытами коня черного
Моего коня околевшего
Мчусь, бегу сквозь себя со всей силою
По кратчайшей дороге вдоль пропасти
В свою собственную преисподнюю
Наверху же, в туманном сумраке,
Летит некто, меня преследуя
Немезиды ожившая статуя
С меченосной смертельной десницею
Со зловещей неопределенностью
В руке левой весы колыхаются
Полосой ткани очи повязаны
Я бегу, мчусь дорогой короткою
В свою собственную преисподнюю
По своей же жиле разрезанной
А дорога моя сужается
И отвесно вниз обрывается
Я гляжу на застывшую статую
Что парит надо мною в воздухе
Меченосная длань решительна
Весов чаши спокойно колеблются
Очи плотно закрыты повязкою
Ничего рокового не вижу я
В миге этом. Гляжу я на статую
Не взывая к ее милосердию
Не сердясь и не сыпля упреками
Обращаюсь я к ней, недвижимой
Говорю: «Ты уже это делала
Ты казнила меня всю жизнь мою
И сдается мне, ныне бессмысленно
Повторять это снова». И дрогнула
Ее правая длань; так и выпал бы
Из ладони ее меч карающий
Если б не был прикован навечно к ней
Крепкой каменной рукавицею
И застыли весы в изумлении
И к лицу Немезиды осмелился
Протянуть я свою руку. Пальцами
Осторожно повязки коснулся я
Обомлел я тогда: была влажною
Ее ткань. Неужели заплакала
Непреклонно-суровая стражница?
Я терзался вопросом; ведь теменью
Все вокруг неустанно полнилось
Я набрался неслыханной наглости
И неспешно, точней, очень медленно,
Развязал узел крепкий. С лица ее
Тогда спала повязка извечная
И отдернул я руку в отчаяньи
От лица ее, кровью залитого
Ведь не слезы струились стремительно
Из глазниц, пустовавших без зрения
И отдернул я руку нечаянно
От ужасного отражения.
IV
Белладонна
В далекие ли, в недавние ли времена
Когда в раю царила анархия
Назло вечно пуританской преисподней
Золотые годы плыли мимо легкомысленных век
Некой Музы Разрушения
Устали не знала эта резвая дева
Искусна была и находчива
Где мечом, а где взором
Где ударом, а где и словом
Запрещала забывать себя
Плела остроумные интриги
Крепко затягивая корсет бесправия
Зеркала безмятежности разбивала
Острым каблуком
И на тройке коней вороных
Неслась по хрустальным мостам
Чужих благополучий
Блистательною запомнилась эта дева
Обитателям рая
А ныне взгляни на ее ложе
Брови изогнулись в немом знаке вопроса
Ты вопрошаешь, где она
А вон
Слегка примяты жемчужные шелка
А на них – россыпь молочно-белых янтарей
Это позвоночные кости
Луч солнца упал в твой зрачок
И ты не заметил
Как шевельнулась первая косточка
А за ней и другие
Медленно
Молча
Тянутся они друг к другу
Собираются в гибкий хребет
Он изгибается
Потягивается
Вот вокруг него уже и ребра
Смыкаются ажурной пустотностью
Хрустят косточки рук
Бегут вокруг них налитые багрянцем жилы
Отвернись, дай ей закончить себя
Былая Муза Разрушения
Воссоздает свое тело заново
Каждое утро
(Время нарочно начинает течь медленно)
Днем она занимается своими делами
Вечером к ней приходит высокая дева
В непримиримом одеянье султанши
И выдергивает шпильки, на которых держится ее платье
Муза Разрушения рассыпается
Молочно-белые янтари на жемчужных шелках
Но сейчас солнце только что встало
Далеко-далеко отсюда
Там, где нет облаков
Оно поднялось вверх подобно воздушному шару
Здесь же, в туманной мгле
Фурии водостоков
Провожают недвижными взорами
Хрупкий темный силуэт
Под свободной накидкой
Лихорадочно ерзают суставы
Ей сегодня была обещана встреча
В каком-то городе
С кем-то, кто мог бы ее превзойти
И она семенит по мокрым мостовым
На сломанных ногах
Старается смотреть вниз
Где снуют взлохмаченные коты
Тычась мордами в тусклые лужи
Ища лунную планету
Былую родину
Мышиные хвосты
Обвиваются вокруг натертых щиколоток
Или это рука нищего?
Но она никого не может задержать
Это рука без пальцев
Но Муза Разрушения пугается
И взор ее взлетает вдруг вверх
К зияющему окну
Улица еще не закончилась тупиком
До места встречи еще идти и идти
Но уже мерещится ей в слепом окне
То самое лицо
Она вскрикивает и бежит
Но каждое окно повторяет первое
И нет, нет, нет ставен
Как у нее нет век
Мглистый день вступает в свои права
И вот, наконец – скрип входной двери
Тлеющий ворох одежды на заднем дворе
Нужная лестница
Визжащие половицы
Комната
На пороге которой обрывается внешний мир
Муза Разрушения сбрасывает накидку
Поводя ноющими плечами
Тихо ступает по полу
К самому темному углу
Там – невольное подобие трона
И человек, уже десятую вечность
Созерцающий пряжку своей левой туфли
Скрипит половица
(Ахает гостья
Позвоночник грозится рассыпаться)
Она зажимает рот рукою
(Скрипят кости)
Но поздно
Луч послал вместо себя призрака
Осветить изможденное лицо
Мучительно желает гостья задернуть шторы
А их нет
День постыдился явиться сюда
И вместо него безжалостное отсутствие ночи
Представляет ей человека
Что мог бы ее превзойти
Вдруг что-то начинает стучать
За ажурными ребрами
Она подходит вплотную к креслу
Нетвердой рукою опирается на спинку
Склоняется над человеком
И заглядывает в два вопящих глаза
Две слезы – первая и последняя –
Срываются с ее ресниц
И беззвучно погружаются в его зрачки
И они расширяются, и поглощают собою все
Ее ладонь ложится в дрожащую руку
И пожатие становится крепким
Из болезненного – страстным
Его длинные локоны, ее грациозное тело
С коня на бал
Омела над их головами
Тяжелый, как звуки новой музыки, аромат
Плывет от цветов, что украсили ее волосы
В перстне его – окаменевшая ягода, полная яда
Щеки пылают
Зрачки расширены донельзя
Его глаза иссушают мир
Двумя жадными горячими ртами
А Муза Разрушения, раскинувшись на оттоманке
Накручивая волосы на палец
Лакомясь виноградом
Из-под приспущенных ресниц
Наблюдает за тем, кто ее восхищает
Его язык, проникающий в чужой рот
Клинок, что вертится в его собственном сердце
Одно слово его
Где-то рушится замок
Резкое, жестокое движение
(Из тех, над которыми не задумываются)
И на другом конце рычага
Кровь и долгая дорога прочь из дома
Муза Разрушения очарована
Она отвешивает изящный поклон победителю
Она проводит рукою над свечами
Приглушая ненужные песни
Порабощенного огня
Чтобы не пропустить ни мгновения
Затягивающего действа
Как поднимается зверь из глубин его существа
И она заражается от воздушного поцелуя
И он отрывает окровавленный рот
От ее сердца
Удар под ребра
Рассыпается искрами солнечное сплетение
Уцепившись за спутанные, взмокшие волосы
Задирает ее голову назад
Он одурачил ее
И она приходит в себя в душной темной комнате
От пояса и ниже
Сплошная рана
Позвоночник, выгибавшийся подобно кошке
Теперь подобно ей и воет
Она никак не может взять в толк
Почему один из сверлящих ее глаз
Вдруг оказался голубым
Она в изнеможении прислоняется к стене
Оба не смежают век
Его улыбкой можно резать камень
(Хотя раньше его язык залечивал раны
А руки обращали лед в огонь
А…)
Он ни капли не устал от дуэли
Не нужно заточенного клинка
Чтобы раскрылось ее сердце
Чтобы начало впитывать тухлую кровь
(В родном сосуде ее не убывает)
Он одурачил ее
Он не притронулся к ней и пальцем
Глазами же (один из них до странности голубой)
Прошелся по ней с ног до головы
Он не сказал ей ни слова
Вряд ли он когда-либо постигал азы колдовства
Кажется: проколи кожу, и из нее посыплется песок
В горле бурлит раскаленное железо
Не жизнью – вечным умиранием
(Отнюдь не увяданием)
Горит он
Бесконечно проворачивает в собственном сердце
Зазубренную шпагу
И те, кто шлет ему воздушные поцелуи
Подставляют лица моровым поветриям
Уже скачут на скрежещущих скелетах кобыл
В края протухших водоемов
И отравленных земель
(На таких потом вырастают яблони, плодящие раздор)
Вечер подступает к горлу
Разорваны бусы – сыплются кости
Стучат часы между ажурных ребер Музы Разрушения
Она сложит к его ногам свои символы
И отправится вкушать покой
И перестанет замечать невыносимую боль в костях
Только поставит в изголовье вазу
С вечно умирающими цветами
Чей аромат тяжел
Подобно аромату плоти
Что навек обречена даровать страсти и горе.
V
Bestia Dormiens
С ночи ветром взъерошены помыслы
В беспорядке разбросаны кудри
Как слова по секретным конвертам
По подшивкам роскошных плащей –
Бесподобные новые сплетни
Прямиком из чужих окон
Вместе с шутками – ветер в карманах
Красный контур вокруг ногтей
И сдается, что все еще дышат
Во всклокоченных простынях
Обещанья, и дерзкие рифмы
Что потеряны были вчера
И насмешки, ругательства, клятвы
В общем, россыпь талантливых слов
И глаза вчера были другими
Да, при каждом взмахе ресниц
А с утра они – снова загадка
А их веки – ларец без замка
Что хранит в себе уйму сокровищ
Или, может быть, черепки
Может быть, и змеиную нору
Чутко-тонкая рама губ
В глубине притаилось жало
Абордажная кошка иль ключик
Освященный в разрыв-траве
С винным привкусом у середины
И с оттенком телесного сока
Да, чужого телесного сока
Что смешался в пылу со своим
Безмятежен дремлющий хищник
Как иллюзия на воде
Ведь проснется он недовольным
По всем комнатам рык его гневный
Разнесется. И спящая львица
Вдруг, взвизгнув, превратится в жертву
Пока сплетни и обещанья
Рифмы, клятвы, и с ними – насмешки
Будут течь между нервных пальцев
Пока ткани, спеша, обовьются
Вокруг гибкого, сильного тела
Только шаткого от возлияний
И в ненастье тогда он помчится
Пожинать неразумные жертвы
Коим он не найдет примененья
И отскочат тогда его взгляды
Будто искры, от влажной земли
Устремятся нестройно в небо
(Этот свод называть небесным
Посчитается богохульством)
За спиною гроза разразится
Только нынче она за горами
Горы эти – за горизонтом
И глядится луч безмятежный
В распахнутое окно
Ведь неведомо время ненастья
Но никто не возьмется ручаться
Что оно не осмелится грянуть
С первым взмахом тяжелых ресниц
Но пока они еще дремлют
Замыкая собою ларец
Что хранит внутри себя тайны
Или, может, одну пустоту
Как причудливо острые грани
С мягкой плавностью линий сошлись
Стал бы, кажется, безымянным
Созерцатель внезапный, что взором
Вокруг тела его обовьется
Об заклад с самим чертом побьется
Скажет: птицею райской сорвется
С чутко-тонкого контура губ
Совершенно любое слово
Мы оставим его заблуждаться
И в последний раз поглядим
Как красив мирно дремлющий хищник
Как иллюзия на воде
С ночи ветром взъерошены помыслы
Беспорядочны темные кудри
И какая-то капелька крови
Притаилась на остром бедре
Небольшая изящная ранка
Своевольно прорезала кожу
Будоража прекрасную плоть
Он проснется – и ранка растает
И исчезнет бесследно прочь,
Растворившись меж простынями…
Но, увы, он не спал всю ночь.
VI
Дворец
Ампир!
Будто бы самый последний Дворец
Творение гения, которого не назвали
(Да, гении зачастую безымянны
И почти всегда бедны
Хотя время от времени
В привычный мир традиции
Нет-нет, да и ворвется инородное тело)
Итак, Дворец
Что высится на краю мыса
(А мыс этот возник посреди пустоши)
И кажется, что за окнами плещутся просторы
Кажется, все моря уместились внутри
Дворца, отороченного великолепием сада
Каждый камень, что влился в эти стены,
Веками омывала морская вода
А кирпичи скреплены меж собою
Нежной слюной нереид
Его фундамент – фрагмент земной груди
Его крыша – позолоченное зеркало для тайны
Водостоки выстелены драгоценными слезами
Карнизы – подарок для лунатиков
Нежность и страсть – чудесное сочетание
Воплощено в плюще
Что овивает эти стены
Двери манят вовнутрь
Невольно уподобляясь
Закрытому
Но бесконечно соблазнительному рту
(Дальше – мягкий скат гортани
Но прежде – упругая волна языка
Не разбиться бы об утесы зубов)
Да, манят двери
Не приглашая, почти приказывая войти
Расстелена дорожка
Да, сама по себе проложена тропа
К парадному входу
Праздный зевака, что прислонится к двери спиною
Станет щеголеватым лакеем
И роса опустится на туфли гостя
И начистит их донельзя
Так пройдет любознательный по аллее
К парадному входу
И возьмется за ручку
Что заменяет язык золотому льву
И дернет за нее
Требовательно и в то же время робко
(Можно? – Клинок застывает,
Едва войдя в жаждущую рану
Можно? – Спрашивает юный перст,
Нетерпеливо теребя ненавидимую пуговицу)
И вот, наконец, со стоном
(Ах! Скоро)
Распахивается дверь
(Будто рот
Будто глаз
Будто ворот рубашки
Скорее! Но не спеши)
Тянется вглубь ковровая дорожка
Неистово спокойны канделябры
По краям коридора
(Вглубь!
Вглубь!
И помни: тебя не звали)
И затворяется дверь
Оставляя мир, что принадлежит другим, снаружи
Оброненный платок
Кто теперь утрет слезы портрету?
(А может, и к лучшему –
А вдруг все еще не высохла краска?
И тогда – прощайте, глаза!)
Глубже
Глубже
Ну же
Бойся
Иди
Не останавливайся
А то свет из окон защемит сердце
Прищемит его
Прутья клетки станут острыми
Не рапира – шпага
И кровавая птица сердца
Будет стенать
Глубже
Глубже
По коридору
Множество портретов вокруг
По стенам
Взмокли руки
Вытри их о чье-то намалеванное лицо
Для того оно тут и висит
В общем-то, разве не для этого нужны дешевые лица?
Тут есть вазы со специально раскрещенной водою
В них стоят дурман-цветы
Темно
В канделябрах тлеют свечи
Они вылеплены из инстинктов
Вместо воска – застывшая сперма
Еще не выплеснутая
Канделябры подобны рукам
Искореженным подагрой
Глубже
Глубже
Мимо огромных залов библиотек
(Не видно стен и потолков
Свет становится черным
Пыль
Волглость
Сюда не доберутся мыши –
Носители сплетен)
Множества мыслей
На незнакомых языках
Буквы сочатся мимо страниц
Кусают их
Вгрызаются в корешки
Вырастают из полок книги
С хищными ртами
Иллюстрации движутся
Бесконечно совокупляются
И кровь превращается в прах
Глубже
Мимо!
Ну же
Винтовыми лестницами
Здесь нет ни одного привидения
Некому звенеть цепями
(Фетиш! Добровольное пожертвование борделям:
Нельзя допустить, чтобы эти дома обнищали)
Глубже
Глубже
Мимо забытой паутины
Мимо раскрытых сундуков
И кирпичей, между которыми уже копошатся черви
О, а вот и главная комната
Средоточие
Кульминация
Что ж, простая пустая комната
Без единого источника света
Но все видно
(Хотя негодующий был бы, наверное, слеп;
Что, если отрезать кроту нос?
Найдет ли он дорогу в земляное лоно?
Природа сама измыслила глубину)
Итак, комната
Посредине еле тлеет камин
В нем все еще забыты какие-то черновики
Неважно
Можно протянуть руку
И прикоснуться к углям
И вернуться обратно
Проклиная недостаток рискованности в своей крови
Любопытство подобно эрекции
Неудовлетворенное мучит какое-то время
А потом забывается
Иногда, правда, покалывая в воспоминаниях
Утоленное – греет недолго
И потом отпускает
И спустя какое-то время не знаешь,
Было ли таковое вообще
Но узнаем же
А точнее – познаем
(Глубже!
Глубже…
О-о, это голос истины,
Которая хочет, чтобы ее познали
Постигли
Повезло тем, чье любопытство
Острым оснащено оружием)
За камином нет стены
Это – врата
За углями – ветер
И не слышно звона цепей
И криков
И стонов торжества
И аплодисментов
Ветер ли виноват
Или так оно и есть?
Да, за камином – ад
Очаг
(Бедствия?
Удовольствия?
Знания?
Воспаления?)
Вот куда продлился он в конце концов
В центр земли
(Глубоко-о-о)
Немного путей есть для того, чтобы покинуть Дворец
Вот первейший
Но еще существует черный ход
Зловонная дыра
А парадные двери заперты
Иногда понимание превращает тебя в часть чего-то
Подобно тому, как погружение в женщину
Делает тебя частью ее
Если, конечно, ты не сжульничаешь
И не спустишь лаву страсти
В свою дрожащую ладонь.
VII
Побочное эго
Этот край – пустошь от горизонта до горизонта
И поэтому самый низкий холм –
Нездоровый бугор на земной коже –
Уже может называться горою
А на горе этой – несмолкаемое движение
Множество людей
Самого разного толка
Но даже издалека
Видно, что их объединяет единый порыв
Наверное, там вершится нечто важное
Столь важное, что едва ли не священное
Ежели так – станем грешниками,
Всего лишь пройдя мимо
Да, нельзя не взглянуть на это
А нужно привязать усталых мулов
Под не менее усталым деревом
И отправиться на гору пешком
И влиться в вершинное море паломников
Дабы вместе с ними внимать
И наслаждаться толчеей
Изящными ножками неряшливого ангела
Что, смеясь, проходится пред взорами
Предвосхищая появление Мессии
Да, скоро, скоро – лишь зайдет солнце
(Хотя вряд ли мы заметим его скорбный уход
Вряд ли; небо застили тучи)
Скоро начнется действо, что не повторится
Уж боле в этом месте
Может, далеко отсюда
Ежели кому-нибудь повезет
Он и сможет узреть нечто подобное
Действие назревает
Зашло солнце – чувствуют паломники
(Ах, вот оно, пресловутое шестое чувство!)
И каждому вдруг резко стало дурно
Там чахлая вдова упала наземь
А у кого-то разорвался клочок кожи
На котором ранее болталась бесполезная рука
И бешено заныла затянувшаяся глазница
Но где же Мессия? – вопрошают ангелочка
Нетерпеливо дергая ее за край юбки
Она недовольно надувает губки
И топает ножкой
И скрывается за ширмой
Затишье повисает над головами паломников
Утихомириваются жесты
Смолкают голоса
Недовольство предается забвению
И вот – ура! Благословенно будет это время! –
Тяжелые портьеры колышутся
Целомудренно раздвигаются
И на священные подмостки
Ступая тихо и тяжело
Выходит некто
Возгласы разного рода вырываются из глоток
Странен обликом Мессия
Нет нимба вокруг его головы
(Виноват туман! – шепчет ангел из-за кулис)
Что ж, простим отсутствие крыльев
Учитывая присутствие скромности
(На лице позволено видеть лишь глаза)
По крайней мере, есть ореол тайны
(Вот и первое чудо! Не в диковинку ореол светящийся
Однако кто принимал в свои глаза
Действительно темный свет?)
Первые пассы рук
Болезненно белеющих
Из-под широких рукавов балахона
(Видно, мир его – пещеры)
Кто-то в первом ряду
Уже колышется во власти гипноза
Подобно морскому изваянию
Химера покоя пронеслась перед лицом слепого
В глазах Мессии сквозит проницательность
Причудливые слова слетают с невидимых губ
Волосы цвета смолы
Колышутся по бокам скрытого лица
Опять кто-то не выдерживает бремени экстаза
И со стоном продирается сквозь толпу
Искореженной рукою
Хватается за край темного одеяния
И кричит, думая, что шепчет
О сокровенных недугах
Что гложут его уж не первый год
Исступленно просит помощи
И Мессия подносит к его лицу флакон
С мазью, что может творить чудеса
С воплем, исполненным благодарности
Немощный простирает руки
Но Мессия плавным движением
Отводит правую ладонь назад
И протягивает левую
И лишь только ложится в нее
Тусклая монета –
Немощный одарен долгожданной мазью
(А то, что смрадна эта мазь –
Пустяки!
Ведь назавтра мир вокруг страдальца
Станет зримо лучше)
И слепец получает свою долю эликсира
Прямо в лицо
(А то, что жжется этот эликсир –
Глупости!
Ведь болит лишь то, что живет
Вот и ожили глаза его
Как и было обещано)
Хохочет ангел за кулисами
(Наверное, от радости! Милосердная!)
И, завороженные, очарованные
Готовы участники действа
Вечно слушать Мессию
Даже если он проклянет существующего Христа
Этого чудного небесного журавля
Ведь странный вороной целитель
Несоизмеримо ближе
И гораздо ощутимее
Лицо овевает ветер
От взмахов его одеяний
Неестественный аромат его волос
Атакует органы обоняния
И физически расковывает
Его проницательно-изможденный взгляд
Дрожат все внутренности
От одного звука его голоса
Кажется: сейчас разойдутся края ран
И встретятся вновь
Не оставляя шрамов
Гной, сочащийся из глаз
Станет прозрачной слезою
Из иссохших грудей польется молоко
Щеки зарумянятся не от вина
И не от язв
С наступлением ночи подмостки пустеют
Но вечер не отпускает изматывающе долго
Не желает стенающая толпа
Расставаться с чудесным целителем
Но он велит им ждать утра
Утром исчезнет боль
Ждать утра, говорит он
И скрывается за шторами
И кому-то посчастливилось
Зажать в кулаке на прощание
Его иссиня-черный волос
Окончен сеанс благодати
Разобраны подмостки
И Мессия уже далеко
Путешествует по ухабистым дорогам
В компании неряшливого ангела
И преданного апостола
Стонет, не зная сна
Между избитых молью одеял
Пока ангел охлаждает его чело грязной тряпкой
А апостол измеряет на глаз
Уровни эликсиров в колбах
Кое-где зелья не хватает
И прилежный ученик
Исправляет свою ошибку
Плевок дороже золота! –
Хихикает ангел в замаранный кулачок
Приподнимая юбки перед скучающим Мессией
Который задумчиво перебирает пальцами
Искусственные черные волосы
И думает об обещаниях
Которые приготовит на завтра
И просчитывает мили, что отделяют его
От одураченного пустыря
Кто-то отделается несварением желудка
Кто-то не заметит новой язвы
Что заменила собою старую
Кто-то не заметит ничего вовсе
(Ведь его найдут, разложившегося
В канаве спустя пару дней)
Изможденный самозванец
Освобождается не без труда
От прилипших к телу одеяний
Глядит на ровный ряд жидкостей в бутылках
(С математической точностью отмерена в них ложь)
И его тошнит
Что ж, он всегда был честен
Плескал в лицо правдой, будто бы кислотою
И колол, будто бы шпилькой, исподтишка
Но чаще – насмешливая резаная ранка
Украшала лоб неприятеля
Прямо в разгаре банкета
Самое отчаянное веселье – злорадное
Однако настало время
Когда острый его язык
Поранил его собственную щеку
И он решил укрыться за лживою личиной
Аидова амброзия в бутылках –
Будто бы кровь в венах
Или еще какой-нибудь сок
Из многочисленных телесных
Разница не столь существенна
Никто не посмеет услышать
Как кричит Мессия
Отдирая одежду от тела
Никто не посмеет увидеть
Как подкашиваются его ноги
Простим отсутствие крыльев
Учитывая присутствие скромности
Жесточайшая страсть – любопытство
И поэтому, подобно нарыву
Назревает вопрос
Кто же так жестоко расцеловал его?
Однако Мессии пристало быть целомудренным
Говоря проще, ему пристало быть мертвым
Раз уж на то пошло – то и вовсе слепым
Однако никто не сможет забыть его сверлящего взгляда
И он выходит на новые подмостки
Поступью тихой и твердою
Назло всем
И назло ему самому
Невольно прорезается на закрытом от взглядов лице
Едкая и увечная улыбка.
VIII
Меркурий
О, вот и он – бог скорости и мысли
О, мускулы текучего металла
О вены, что налиты сильной ртутью
И маслянисто-быстрые глаза
Хмуро-стальной оттенок светлой кожи
Честнейший плут, гонец неутомимый
С края на край мгновенно перепрыгнет
С любою мыслеформой за плечами
О крылоногий
О воздушный
Остроглазый
Быстрее разозленных птиц и ветра
И озорным лицом милей Амура
Он вихрем в танце закружит Афину
И обведет ее, легко, полушутливо,
Вокруг насмешливо воздетого перста
О солнце никогда не обожжется
И от опасности он сразу утечет
Расплавит члены; мигом по пространствам
От тучи оттолкнувшись, убежит
Он может вечности не знать покоя
Не столь важны объятья нереид
О ветреный
О легкий
Крылосердный
О воплощенье скорости и мысли!
Однако вон он примостился на краешке чьей-то догадки
Века бодрствования
Окупят себя в мгновении сна
Вон он вздремнул на марсе каравеллы
Которой покровительствует
Можно, камень определенного цвета
Положив под язык
Мельком взглянуть на него
И узреть текучее и мускулистое тело
Правильные черты
Безупречные ноги
Обутые в крылатые сандалии
Два крыла у висков
Рельефно, однако не чересчур
Вздутые вены
По которым течет ртуть
Бурлит единственный на свете
Жидкий металл
Если какая-нибудь нимфа-проказница
Приблизится к нему
Тая кинжал в складках туники
И легонько, шутя, полоснет по руке
Выбежит наружу капелька ртути
Плутовка зажмет ее в ладони
И исчезнет
И, летя на облаках, что не предвещают бури
А лишь тоску и неясность
Спрыгнет на волглую землю
Какого-то неприветливого края
И подождет, пока на этой земле
Появится побольше грязи
И уронит драгоценный шарик
В какое-то озеро
И озеро закипит
Скучающая дама, вертящая зонтик в руках
Томным голосом окликнет своего тучного кавалера
Задремавшего на ходу
Протянет бледную руку
«Взгляните, сударь, вон там – ртутное озеро!»
И кавалер, оставив ее одну
Вприпрыжку, будто бы несуразный юнец
Побежит поближе рассмотреть чудо
(Зрение, как, впрочем, и остальные силы,
У него ни к черту)
А потом, на светском ужине
В компании таких же, как и он
Утопивших жизнь
Бросит невзначай фразу
И на протяжении целых трех секунд
Будет глядеть на ошеломленных визави
И наслаждаться глазами
Которые нелепо поползут на лоб
«Как? Изволите шутить? Ртутное озеро?
(Здесь бьются об заклад)
А вы, господа, будьте нашими свидетелями»
Что же, на следующий день
К чудесному месту
Направляется вереница
Скрипучих позолоченных карет
В конце концов, все высаживаются
Марают туфли в размякшей земле
И, сопровождаемые почетной свитой
В лице слуг, дам, дворовых девок и зевак
Идут к ртутному озеру
А оно – тут как тут!
Кипит, харкает и плюется
Дамы аплодируют
Лицо проигравшего кажется еще более обрюзгшим
Что ж, завтра он заложит
Одну из своих бывших жен
(Только вот дадут ли за нее
Больше, чем полпенса?)
А пока что все с опаскою и любопытством
Прогуливаются по берегам
Озеро столь причудливо и необычно
Что один из зевак громко предлагает:
«А почему бы нам не собираться здесь
Скажем, раз в неделю?»
Идея подхвачена на ура
И, вспоминая милосердные свойства металлов
Господа заодно припоминают
Свои давнишние и недавние болезни
Начинают оголять разные участки тела
Кто-то окунает в озеро подагрические пальцы
Кто-то прижимает влажный платок к бородавке
И все немощи исчезают
Чудесное озеро, родившееся от капли крови Меркурия!
Но, конечно, все изложенное выше – неправда
(Не ручаюсь за тех, кто поверил в нее)
Нет и не было чудесного ртутного озера
Столь сказ мой отличен от правды
Сколь античные страсти – от нынешних
Но есть вещи
Которые всегда остаются неизменными
Где есть пустота – нужно ее заполнить
Где есть глубина – нужно ее измерить
Где нет греха – нужно его совершить
Все извечно идет своим чередом
Нужно взять карету с молчаливым кучером
Который знает дорогу
И, доверившись ему
(Чтобы иметь основание это сделать,
Разумно запастись звонкой монетой)
Вспомнить о своих болезнях
Дабы скоротать время
И, в конце концов, очнуться в месте назначения
Отворить беззвучную
Будто бы язык немого, дверцу
И соскочить в грязь, позабыв о блеске пряжек
(Все равно блеск этот – отраженный
А солнца, как водится, в небе нет)
Что ж, соскочить в грязь, не заботясь о том
Как она прилипает к одежде
И пойти по изъезженной
Как тело старой шлюхи, дороге
Под сенью темнеющих деревьев
Плывя сквозь туман
Подойти туда, где тускло тлеет свет
Сквозь узкие окна угрюмых домов
Вряд ли это – обычный город
Здесь не так уж много нищих
Но те, кто шатается по кривым улицам
Телом явно грязны не менее их
(О душе не знаю;
Не нашего разговора предмет)
Итак, следует набрать в грудь побольше воздуха
(Хоть он и плотный настолько
Что его можно разливать по бокалам
Что ж, нам не привыкать дышать
Тухлой водою)
Да, сделать глубокий вдох
И нырнуть в первую попавшуюся дверь
Подождать, пока глаза привыкнут к полумраку
И постараться не касаться ничего
(Нервные мурашки пробегут по рукам,
Даже если те чудом останутся чисты)
И направить шаг свой
Мимо странных, пугающих купелей
От которых поднимается к низкому потолку
Тяжелый металлический пар
Движения становятся неторопливыми
Будто бы кто-то разгребает руками
Твердую среду
Это – место отдохновения божества скорости
Где из пор его выделяется ртуть
И питает отчаявшиеся тела
Кожа на кистях рук натягивается
Вот–вот лопнет
Белеют кости
Будто бы уже обнажены
Кровь начинает тихо течь из-под ногтей
Вцепившихся в края деревянной купели
Лоб покрыт ядовитой испариной
Все, все вокруг кажется ядовитым
И нечистым
Некто чересчур любопытный
(Наверное, это нимфа –
Нынешняя фаворитка величайшего проказника)
Вонзила подзорную трубу
Мореплавателя, которому покровительствует
В чью-то душу
И издала вопль злорадного удивления
Достала из складок туники
Заранее припасенную горсть бутылочек
И в каждую из них капнула немного
Определенного греха
И умчалась, хохоча, к месту, где нет скорости
И склонилась над пустующей купелью
И наполнила ее до краев
И плеснула сверху изрядную долю ртути
И шепнула что-то на ухо смерти
И та, отложив свои серпы и косы
Принялась ковыряться пальцем в язвах
А кожа на кистях все не лопнет
И кровь течет из-под ногтей
Смешиваясь с бурлящим содержимым купели
Где в едином зелье сошлись
Сера, и смола, и лава
Черная желчь и стылая флегма
И всевозможные зловония
Телесные соки разложившихся химер
Едкие яды хищных растений
Плевки русалок
И слюна колдунов
И расплавленная сталь предательских мечей
И далекие африканские отравы
И кровь подземных змей
Вскрик наполовину умирает в горле
А перед опустошенным взором
Маячит сочувствующая тень
С невидимых губ срываются слова утешения
Ну же, еще половина часа
А следующий раз будет нескоро
Ну же, это просто ртуть
Частица бога скорости и мысли
Помнишь? Крылоногого
Остроглазого
Воздушного
Может быть, он умеет исцелять
Ведь это же ртуть
Единственный текучий металл
Неспроста он такой особенный
Ну же, еще половина часа
Ведь это Альбион
Это – место на земле
Между небесами и пещерами
Здесь все еще бьются сердца
Здесь нет ни серы, ни лавы
Ни лобзающих языков пламени
Спокойно
Время закончилось
Еще немного силы в руках
И – покинешь это место
Это – всего лишь подобие адового моря
Его волны не призваны разъедать
Может быть, они и жгутся
Но они милосердны
Это – рукотворное море
Это – море на земле
Это – дар бога скорости и мысли
Еще один маленький шаг
К прекращению мучений…
Какая-то личина, белея, разрезает собою полумрак
Дико сверкают невидящие глаза
И неистово вздымается впалая грудная клетка
Бог скорости, говоришь ты, лгунья
Почему бы ему не схватить меня за руку
Пока она еще не отвалилась
Почему бы не надеть свои хваленые сандалии
На мои ломающиеся ноги
Да и не умчать меня со скоростью мысли
Туда, где мне и место
Где точно такое же море
Нацеженное из поступков моих
Начнет разъедать то, что осталось от души моей
Черт возьми, да поскорей!
IX
Альцерия
Она зачинается в любви
Ведет свое начало
От телесного ее подтверждения
От скрепленного договора
От вечного впечатления
От выплеснувшего весь жар пламени
Поначалу она незрима
О ней не ведают
Ибо она спит где-то внутри
Тихо и кротко
В тепле
Между перин и соков
Не подозревая о воздухе, о солнце
Равно как и о ночи, о мгле
Невольно
Нетерпеливо
Растет она
Все еще дремля
Но однажды
Наступает мгновение-веха
Когда она рождается
Проглядывает робко
Но заявляет маленьким лицом
О непреложном своем существовании
И о том, что она не подозревает
О возможности своей смерти
Она глядит вверх столь смело
От чего она рдеет? –
От гордости?
От смущения?
Она безмолвна
Никто не узнает
Она – будто метка, как знамя, как бремя
Но она отнюдь не эфемерна
Ее не сдует ветром
Никогда не осыплются алые лепестки
Что обрамили собою
Нежный влажный рот
Она живет
Она дышит
Пусть и мир вокруг нее
Захлебнется отчаяньем –
Она будет все так же торжествовать
Появившись однажды
Она уже вовек не исчезнет
Ей не нужны ни роса, ни солнечный луч
Она сама может возвысить себя
Она уверенна
Высеченная в камне, она могла бы быть прекрасна
Она не цветок
Но так на него похожа
Ее края – атолл
Сердце ее – лагуна
Или же это подобие чаши?
Или – камея
Со странным изображением внутри?
Или – невиданный драгоценный камень
В оправе тонкой, красивой до неправильности?
Теплый, податливый, живой
Непослушный
Желающий сохранить себя
Однако мы отвлеклись
Любуемся ею, будто бы ангелом в колыбели
А между тем она успела уже вырасти
Налиться соком и силами
И уже слегка твердеют лепестки
Но не вянут
Мы могли бы заподозрить ее
В раскрытии загадки бессмертия
Однако, учитывая назойливую относительность
Мы должны вспомнить о мире
Который все равно не вечен
И потому говорить о бессмертии
Не имеет смысла
Вот мы наслаждаемся рассуждениями
А она никуда не делась
Какой кристалл рубина
Растет на протяжении веков?
А тут –
Лишь несколько лун сменилось –
И она обрела королевское величие
Дабы оттенить его
Не нужны ни мантия, ни корона, ни скипетр
Она сияет сама по себе
Незримо
В кромешной тьме
Когда мир вокруг нее погружается в сон
Она напоминает о себе
И так хочется к ней прикоснуться
И о ней хочется забыть
И хочется ее проклясть
Если бы вспомнить ту ночь
В которую ее зачали
Она – дитя, что не нуждается в молоке
Роза, что обходится без росы
Картина, что появляется на холсте
Независимо от воли художника
Полна всевозможных оттенков
От перламутра
(О таком грустят облака на заре)
До багрянца
(Из зависти к такому иссякает буря)
Сама по себе была бы она великолепна
Она ширилась бы до бесконечности
Из зерна она стала бы небом
Но, увы! Вновь все портит проклятая относительность
Не выдерживает мир вокруг нее
И рушится, подминая пару своих шатких свай
И на нее тоже опускается плотный покров скорби
Все атрибуты смерти завертелись вокруг нее
Ни одной розе вовек не доставалась та слава
Что увенчала собою
Эту воспетую мною
Язву.
X
Being Unbeauteous
Донельзя поверхностная аллюзия к Артюру Рембо
Тяжеловесная эмблема волос
Множественные завитки
Бегство по локонам
Стремление прочь
Отвлечение
Блуждание в темени искусственных кудрей
Жестких и непреклонных
На каждый грех – по колечку
Длиною в приступ боли
Все, что осталось от вымышленного льва
Странная эбеновая грива
Тем больше несуразностей укроет она
В насмешку, ненастоящая, налита она силой
Лицемерная эмблема волос!
Роковая чернота
Спасительная –
Взгляд бежит прочь от лица
Пепельного
Грозящего испугать
Из-под покрова разъедающего снега
Прочь от лица
К бывшей некогда великолепной плоти
Скрытой под алыми шелками
И скрипучими кружевами
Покровы, вытканные из пылающих облаков
И вероломной морской пены
Никуда не деться –
Призваны скрывать
Прискорбное и злорадное действо
Там, в душной тьме
Кожа трется о нежные ткани
А на ней непрестанно взрываются
Раны самых насыщенных цветов
Из причудливо изменившихся черт
Сложено неспокойное тело
Опирающееся на пару шатких свай
Хрустальных ног
Хрупких, будто произведение искусства
Которому нет цены
Каждый шаг пронизан опасностью
Все может обрушиться в любой момент
Кости оделись в несчастливое тело.
Перед ярусами –
Непривычная трезвость
Среднего роста
Дрожит воздух, шарахаясь от нее
Мертвыми змеенышами извиваются по спине
Ненастоящие волосы
С пепельного пергамента
Кажется, вот-вот слетит какая-то буква
Несуразною печатью прикреплены к нему
Два ярко-алых лепестка
А под роскошными тканями
Беззвучно взрываются многоцветные раны
Перед ярусами –
Воплощение отверженности
Среднего роста
Плавятся лица, отстраняясь от него
Два ярко-алых лепестка
Припечатывают зудящую правду
К лощеным умам
Каждый шаг грозит падением
И смехом
Перед ярусами –
Неожиданное хладнокровие
Среднего роста
Беззвучные взрывы
Под алыми и белоснежными покровами
Испытывают на шаткость
Это некогда восхитительное тело
Кичливые и пестрые
Незримо рождаются они
На благодатной плоти
Яростнейшие краски
Придуманы для них
Перед ярусами –
Глашатай правды
Среднего роста
Жерло самого опасного орудия –
За ядовито рдеющими лепестками
Зловонная и темная пропасть
С твердым и бесконечно гибким жалом внутри
Которое одновременно
Овивается вокруг всех умов
Что таятся под целомудренно аккуратными париками
Овивается и сжимает
Не опустит, даже если все величества мира
Хором крикнут: «Довольно!»
Это оно осушало кубки Бахуса
Это оно услаждало тысячи уст
И других телесных врат
Это оно роняло жгучие капли яда
На бумажные листы –
И из капель складывались буквы
Вычурное и простое донельзя
Будто бы существует отдельно
От несчастливого тела
Взвешивая мысли мгновенно
Непреклонно хлещет словами
Перед ярусами –
Воплощение ума
Среднего роста
Образ жуткой феерии
Кошмар, что мыслит слаженно
А молвит безупречно
По неровному кругу
Движутся хрустальные ноги
Из последних сил поддерживая
Шаткую конструкцию
Вокруг нее завертелись судьбы
Королей и подданных
Пепельное лицо
Тяжеловесная эмблема волос
Шаткие ноги
Незримые взрывы ран
Жерло орудия, на которое бросаются
Справедливые рукоплескания
Мимо волнующихся ярусов
Движется воплощение торжества
Среднего роста
Обминает трон
Не задерживаясь ни на мгновение
Не успев отбросить и тени
Воплощение эгоцентрической системы мира
Втаптывает в каменный пол
Восхищение собою
Одно из свойств человеческой памяти
Явно придется ему не по душе
Спустя столетие
Попросит некто
Позабыть дорогу к месту своего погребения
И она будет вымощена прихвостнями вечности.
Перед бездной –
Воплощение красоты в несчастливом теле.
XI
Пропасти
Сколько же их было осушено!
А между тем, каждая из них –
Бочка Данаид
Бездонная, будто бы зрачок человека
Что устал от прегрешений
А она награждена проклятием трезвости
Холодности
Осязаемости
Со звуком сладостно-непристойным
Выскакивает из нее пробка
Наслаждаться подано –
Что твоя женщина!
Терпкая или сухая
Кислая или приторная
С податливо круглыми боками
С зовущим горлышком
И стеклянным зевом
В голову ее любовника
Закрадываются ее голоса
Ленивые или рьяные
В разном настроении бывает Бахус,
Освящая ее
Извечное лоно, в котором исчезают все копья
Уязвлено-ничтожными чувствуют себя
Пока она, безмолвная, смыкается вокруг них
Однако речь не о ней
Хотя самое время ее воспеть
С нею поспорят усталые зрачки человека
Который не замечает своих прегрешений
(Ровно столько теней будут ублажать его тело
За пределами Мира Живых;
Но об этом – позже)
Вот пара Данаидовых врат,
Занавешенных веками
Лик обманчиво-невинный
Насмешка над чистотою
Насмешка над бездействием
Ему, умершему, приподнять веки –
И из-под них вырвется рой теней
И съест глядевшему душу
И останется безжизненная личина
В обрамлении неестественно черных волос
А сущность его, пугающая, роковая
Уже несется на быстроногом костяке
Прямиком к выломанным вратам Рая
В маскарадном костюме –
Плащ наброшен на плечи;
Лицо укрыто маскою
(Хотя кто не признает этих глаз?) –
Он стоит на пороге,
Опираясь на шпагу
Которая в свое время
Не обнажилась, чтобы защитить друга
А после скучала три часа на чахнущем бедре
Не дождавшись струсившего противника
Итак, стоит он, закутанный в темень
И узнаваемый до боли
На белеющем, будто кость, пороге
И глядит вниз
В бездонную бочку Данаид
Что пожрала его собственный Рай
Он знает, что тени вырастают у него за спиною
Он знает, что дорога легла сама по себе
От того места, где он остановился
И вьется теперь в дивные и страшные места
Винтовою лестницей
Там – лимб
Покинуть который ему не позволят
Те, кто отдался его омерзительности
Давным-давно, в Мире Живых
Здесь – искалеченные и вечно бодрые
Фантастические формы
Те, кто заливает его вены песком
От Рая до Ада
Как от любви до ненависти
И от мира до войны –
Всего один шаг
Но сделать его не удастся
От прелюдии до оргазма –
Битва с капризным и сложным телом
От «Дорогой…» до «Ваш покорный слуга» -
Карающий подтекст
От поклона до полного выпрямления спины –
Колкий и ехидный взгляд
Глаз, которым ложь глубоко омерзительна
Глаз с бездонными зрачками
Будто бы два Данаидовых моря
Бездонная купель, что кишит жидким металлом
Бездонное лоно, удовлетворить которое –
Изнуряющий труд
Бездонная боль, ютящаяся в скромной язве
Бездонность тошноты, которую обещает
Узкий стеклянный зев –
И – умершему приподнимаются веки
И из-под них вырывается рой теней
И съедает глядевшему душу
И бьются окна
И падают ядра
И скрещиваются шпаги
Блистательный штурм
Позорное отступление
Искусства совокупляются на скрипучих подмостках
И стократ громче кричит перо
Рождающее строки, обреченные на вечность
Кульминация
Оргазмическая сцена
Разбивается о стену бочка Данаид
Лоно извергает прочь
Тысячу бесполезно коротких копий
Взрывается язва
Боль находит выход
И отчаянно ныряет в ножны предательская шпага
И на пике невыносимом
Подскакивают вверх два занавеса
И ночь самая терпкая, самая глухая, самая страшная
Бежит, оскорбленная, прочь
От молчаливого и пристального взблеска зрачков
«Этого драгоценного парнишки»!
XII
Без духов
Традиции боятся самих себя
У зеркал, на перекрестках, в пустующих хижинах
Сходят с ума ровно в полночь
Ибо так приказано было гадальцами
Что видят конец света в странной формы облаке
А багряного нарыва в паху своем не замечают
Полночь – исконно проклятое время
Такова догма фолиантов с черными страницами
Братьев-близнецов катехизиса
Полночь – час молчания
Час для свершения зол
Час, когда задаются вопросы
За которые могут отрубить язык
И повязать его вокруг шеи
Полночь – это пик страха
Таково распространенное заблуждение
Это традиция
На кренящейся сцене
Ее воплотит чахоточная дева
С лицом, не имеющим рта
С огромными глазами
Которые видят и знают
Но страшатся поведать заблуждающимся
О часе предрассветном
Когда небо пустует
Будто разграбленная душа
Когда воды становятся черными
Непроницаемыми даже у берега
Когда смолкает ветер
Что шевелит цепями повешенного
И в минуту немоты
Сокровенное становится явным
А сны являют свои бутафорские лица
Именно тогда сильнее сжимаются веки
Чтобы удержать последний милосердный призрак
Сжимаются сильно, отчаянно
Желая урвать последний миг от наслаждения
Последнее вздрагивание
Но стрелки на часах трогаются в путь
И оглушительно скрипят решетки ресниц
И усталый зверь просыпается навсегда
И тогда воздух, стыдясь, наполняется мглою
И остается лишь гадать
В каком настроении пребывает
Не допущенное к земле светило
Быть может, довольно оно
Кстати представившимся случаем
Понежить свое грузное тело
В душных перинах туч
А может быть, наоборот
Пребывает оно в ярости
Разве воспрещается ему
Страдать пороком подглядывания?
Быть может, томится оно
Не видя, что творится здесь, на земле?
На земле, которая, нарожав все окрестные декорации
Принялась плодить деревья странной формы
В местах, куда падала
Подобная ведьминскому зелью
Смешанная кровь
В этом краю –
Самые несчастливые могильщики
Всякую дрянь приходится закапывать весьма глубоко
Как если бы это было сокровище
Но кто уследит за ними?
(Обиженное солнце храпит в поднебесье)
Они лишь слегка разворошат землю
И швырнут туда труп
А после на балу
Кокетка поднесет к устам своим кубок
С нездоровой водою
С поклоном от усопших
Которые продолжают шутить, даже не дыша
И целовать, не имея губ
И это еще далеко не все
Могильщики тоже работают
В час предрассветный
А где-то между стен
Уже давно оплавились свечи
В конце концов сведя на нет отблески
Что струились по дремлющему лицу
Сложили оружие двое безотказных стражей
Слегли мягкой бесполезной плотью
К скрещенным ногам
Опустело стеклянное тело вечной подруги
Что так умело заговаривала зубы
И закончились сны о доблестных битвах
И не был высказан упрек двум душам
Унесенным взрывом на тот свет
Будто бы еще вчера
Сплелись в крепкий и верный клубок
Три руки
И когда пламя в шести карих колодцах
Достигло своего пика
Одновременно раскрылись
Трое блестящих от вина уст
И нестройно, но искренне
Произнесли слова клятвы
Итак
Ежели кому-то в день завтрашний
Суждено стать духом
Да не забудет он товарищей своих
Что все еще обречены носить плоть
И да явится он им в ту же ночь
Растолкает их, пьяных, усталых, измотанных
И поведает им о другой стороне
А они кивнут ему с улыбкой
И снова завалятся спать
Вино – древнейший эликсир –
Освятило это действо
А наутро загрохотало сражение
Из полумрака таинства –
Прямиком в горнило войны
Ринулись трое невыспавшихся
Бледных
Яростных
Молодых зверей
Однако что же? –
Мутнеет пара ясных глаз
Пошатывается в сильном теле
Нежная, ужаснувшаяся душа
Очертя голову бросаются к солдату
Двое товарищей
И едва более скорый
Подхватывает на руки бесчувственного –
Злосчастное ядро
Навсегда разлучает обоих
С шумом сражения
Тенью желает стать
Провалиться сквозь землю
Сделаться никем
Оставшийся в живых звереныш
Друзья поцеловали его на прощание
Швырнув волну смешавшейся крови
Ему в лицо
Окружающий мир огибает тонкую фигуру
И уносится куда-то назад
Звереныш ютится в сырых простынях
Лежит без сна
Блуждая взглядом
По низкому потолку
Все текут и текут мимо
Обвислые телеса ночи
А гостей все нет
Хотя здесь так много темных углов –
Они могли бы выступить из любого
Привкус вчерашнего вина
Притаился у основания иссохшего языка
Вот оно – свидетельство таинства
Он начинает шептать слова вчерашней клятвы
И, усмехнувшись, бросает глупую болтовню
На полуслове
Никто не явился ему
Никто не придет ни завтра, ни спустя десятилетия
И звереныш становится зверем
И первая серьезная морщина
Вгрызается в его сердце
А лицемерные улыбки продолжают порхать
Вокруг все столь же миловидного лица
Отовсюду доносится музыка
И по щеке его соскальзывает
Целомудренный венценосный поцелуй
Огромный дворец как ни в чем не бывало
Держится на трех протухших яйцах
А за окнами из земли
Окропленной кровью инцестов
Вздымаются темные ветви
А ночь прогоняет звезды со своего чела
Дабы уступить место
Предрассветной мгле
Разбитые часы не отсчитывают времени
И поделом – время не для того создано
Чтобы его имели на каждом циферблате
Веки сжимаются сильно, отчаянно
Или же насмешливо?
Обиженно всхлипывает порицаемая традиция
Она боится сама себя
И потому постоянно отшучивается ложью
О том, что богатый мир духовных внутренностей
Непременно должен быть прекрасен.
XIII
Своеволие Париса
Это – миф, что у всех на устах
Это – картина, что хоть однажды
Являлась взору каждого из ныне существующих
И из уже отживших свое
Ибо кто из них не окунал взор
В чашу искусства
Кто не просовывал язык в сладкие уста
Коими неприглядные факты
Воспеты и обращены в мифы
Вспомним век обнаженный
Пригубим из драгоценной чаши
Со строгим ободком
Перенесемся под прохладную сень кипарисов
Там ведут неспешную и ревнивую речь
Трое богинь
Одна – царственная, надменная, холодная
С флегмою в точеных жилах
Воплощенная строгость –
Венец чела, не ведающего морщин
(По крайней мере, так говорят скульпторы
Насладимся же доверием к льстецам)
Вторая – печальная, темноглазая, молчаливая
С непроницаемыми веками
Таящими под собою разгадки тайн всевозможных
Что измыслены были миром
(Стала бы она для сфинкса искусною наездницей?
Благоразумно обойдем тот грозный риф,
Над которым культуры проникают одна в другую)
И третья – юная, с солеными ланитами
И влажными власами, что струятся по спине
С девственных уст слетает вздох любви
(Жрецы молчат о том, что вздох этот умеет убивать
Что ж, мы и сами отрежем язык нечестивцу,
Что осквернит иллюзию)
Таковы три девы
Что под благостной сенью кипарисов
Ведут неторопливую
Но втайне ядовитую беседу
Мечтают о заклейменном многими народами
Чудесном плоде
Что упал –
Далеко от родственного древа! –
В изящную ладонь
С рваной линией жизни
Замирают девы, издалека заслышав
Легкую пружинистую поступь
Перехватывает у них дыхание
Когда игривые пальцы
Раздвигают вечнозеленые ветви
И вот – судья роковой красоты
Уже разделяет с тремя спорщицами
Густую полуденную тень
И сияет скрытно-порочной планетою
Спелое яблоко в правой руке
Дергаются три мраморные шеи
Проталкивая поглубже в горло
Жадную слюну
Каждая хочет стать червем
И сглодать искушающий плод
Но милый судья
Скользя пальцами по блестящей кожуре
Испытывает их терпение
Играет нитями остроумного разговора
Однако царица не привыкла ждать
Безжалостно отталкивая рукою
Услужливое опахало кипариса
Делает решительный шаг вперед
Высокая и властная
С безупречно прямой спиною
(Будто бы все ее тело
Вместо традиционного позвоночника
Поддерживает меч)
Она глядит сверху вниз на красавца
И предлагает ему абсолютную власть
И он стремительно отвешивает ей
Поклон, преисполненный уважения
Склоняет темновласую голову
Только чтобы скрыть
Неподходящую усмешку
Призрак власти не в силах пришить к плечам
Отсеченную голову
И он отказывает оскорбленной царице
И прячет руку с яблоком за спину
И тогда смелости набирается вторая дева
И подходит к нему неслышно, но твердо
И становится рядом с ним
Не глядя в глаза
И обещает ему мудрость
Печально качает судья головою
Он не верит ей
Не о мудрости идет речь – об уме
Коего у него в достатке
То к небесам возносит, то пригибает к земле
Бремя взрывного эликсира –
Сила ума и острота языка
Врожденное, отточенное, неоспоримое умение
Стяжать себе, прежде всего, несчастья
И он безмолвно отступает от богини
И тогда решается приблизиться к нему
Дева последняя
Она подходит к нему вплотную
Чтобы сумел он оценить игру румянца
На соленых ее ланитах
Она обвивает его шею нежными руками
Наматывает на палец
Тяжелую темную прядь
И шепчет на ухо сладкие речи
Она предлагает ему любовь
Что будет льнуть к нему отовсюду
Изменившийся в лице, раздраженный
Он хватает ее за волосы
И толкает в компанию отверженных
Фыркает презрительно, упрекая их за скучность
И за неумение лицедействовать
За отвратительно отрепетированные монологи
Что были призваны его обмануть
Склонить его к нечестивой сделке
За все то, чем владеет он в тошнотворном избытке
За собственные его пороки
Заплатить более чем золотом
Нехотя замечает он, как последняя дева
В смущении опускает рукава
Он знает, что за козырь
Прибережен для него напоследок
Эта змея, столь падкая до плодов
Поднесет ему на своих окровавленных ладонях
Сердце желаннейшей женщины
Она так глядит на него, будто бы согласна
Отдаться ему сама
И его взгляд окатывает ее
Волною презрения
Резко развернувшись на внезапных каблуках
Судья покидает трех уродливых разъяренных фурий
Приоткрывается резко очерченный рот
И безжалостно острые зубы
Впиваются в податливую плоть яблока.
Сквозь множественные завесы тумана
Мимо деревьев, из чьих ветвей рвутся
Наклонности мучителей
По сочащейся мутными водами земле
Ступает раздор во плоти
Идет, тяжело и изящно опираясь о трость
По неподатливым аллеям
Мимо странных образований
Что родятся из земли
Бледных, влажных, скользящих
Друг о друга до крови
Кровь ли это, или древесный сок?
Растения обнимают друг друга
Ветвями, удивительно похожими на руки
К дуплу стремится сук
В древесине уже начинают шевелиться короеды
Но растениям все равно
И они продолжают врастать друг в друга
Нога едва не наступает
На сладострастные корни
А взор бежит вперед
Но все тропы ведут обратно
Будто бы подражая деревьям
Изощряются во взаимных проникновениях
Коим конца не видно
Дрожит ладонь, проронившая случайно
Пару яблочных косточек
И усмехается судья, чтобы не закричать
И вспоминает о предложении третьей богини –
Маленькой развратницы –
Даровать ему любовь желанной женщины
Ах! – они поссорились накануне
И – увы! – развратнице он отказал
Вспыльчивое воплощение раздора!
Дождь милостиво спускается к нему на лицо
Ибо стенать в исступлении
Не пристало мужчине
Это яблоко, дерзко им поглощенное
Уже успело обернуться нечистотами
Может, именно о них замарал он с утра
Носки своих туфель
Покачивают головами ревнивицы
Говорят, что не вызвать обратно демона
Лаская огонь в своих дырах
Издевательски пьют за здоровье Париса
Гладят его по призракам роскошных волос
И шепчут:
«Воплощение раздора, мы рады за тебя
Мы не позволили бы сброду небесному
Пировать на старом и снулом теле
Нет уж, пусть лучше не останется от него
И камня на камне
Дабы никто не смел утолять свои инстинкты
За его счет
Дабы въелся каждому в память, как наказание
Твой мучительный образ
Дабы остался один лишь слог разящий
Возвысивший себя средь пыток
Оборвавшийся на самой пронзительной
На триумфальной ноте».
Так, крича от невыносимости удовольствия,
Они нанизываются на его острие.
XIV
Полюс
Клином горизонта расколот простор
Двое девственных супругов
Бесятся каждый на своей половине одра
Пока их разделяет
Темнящаяся полоса
Семь пропастей под килем
Антеево бремя наверху
На сорвавшем свой роковой голос ветру
Трепещет перо
Венчающее шляпу
Усталого капитана
Бьется в судорогах и в агониях
Болезненно
Победоносно
Рея в черном воздухе
Алея подобно всполоху
Новорожденной раны
Безжалостно
Бесстрастно
В то же время – и с наслаждением
Оттеняет и множит ужас
Едких черных теней на болезненном лице
Сомкнувшего зубы капитана
На заре нисхождения
Перо это было выдрано его рукою
Из крыла падшего ангела
В которого он продолжает не верить
И даже не удосуживается ему подмигнуть
Хоть малейший посвятить ему проступок
Падший ангел закусывает губу
И глядит на волны лицами сирен
Что зеркально отображают ее облик
Ее облик!
Люцифер – женщина
Падшая женщина
Лоно ее – врата в преисподнюю
Куда устремляются толпы грешников
А она – милостивая мать –
Принимает их всех
Нет предела ширине
Ее межбедренного зева
Она сидит на черном камне
Что знаменует собою полюс
Нижайшую точку океана
К которой стремятся ледяные валы
Здесь океан становится безлицым
Опадают буквы с бортов кораблей
Вянут флаги
И дырами исходят паруса
Обнажая белесые ребра рей
И хранители сходят с форштевней
Бесплотными и уже беспомощными духами
Скитальцы, подхваченные этим течением –
Каждый сам за себя
И нет проку с их мнимой свободы
Ничего не в силах они изменить
«И при жизни не было иначе», -
Думается капитану
Смеется отчаянно красивый дьявол
Запрокинув голову назад
Жгучие брызги исчезают бесследно
Едва соприкоснувшись
Со смуглою кожей ее грудей
Ее колени разведены донельзя
Пародия на улыбку разрезает лицо капитана
Теперь видит он
Как вырастают пламенеющие крылья
За спиною дьявола
Скоро и перо, венчающее его шляпу
Снова присоединится к другим
Легкая тень пробегает по высокому челу дьявола
Яростно встряхивает она головою
Опадают тугие змеи волос
На ледяные волны
Взгляд глаз, напоенных смолою
Останавливается на капитане
Еще пару волн – и исчез бы его корабль
Проплыл бы между адовых врат
Но тут стремительно смыкаются безупречные ноги
Колени стучат друг о друга
Ногти впиваются в черные камни до крови
Не будет, ох не будет пристанища
Злосчастному капитану
В ее вместительном чреве
И в ее постыдно растянутых внутренностях
Не родится он изначально изувеченным
В разложении сил
Врата ада девственны для него навсегда
Замурованы
Мягкие створки окаменели
Они вросли друг в друга
Изменяет своей природе капитан
Разворачиваясь спиной
К охладевшему Люциферу
И какой-то стервятник разрывает его грудь
Опершись когтистой лапою о плечо
Срывает перо с его шляпы
И летит на поклон к дьяволу
Вновь разбросавшему богатую плоть по черным камням
В позе, созерцание коей
Заставило бы руки одиноких сластолюбцев
Истереться до костей.
XV
Пока скучают секунданты
Тревога
Молчит лицедей
Пьедестал, на который взошел он
Выдержав торжественно-презрительную паузу
Уже упал ниже уровня Мертвого моря
Молчат пустующие ложи
Молчат оборванные занавесы
Прогнившие доски боятся обрушиться
Из непонятно откуда возникшего
Уважения к всеобщей тишине
Тишине безысходности
Тишине смирения
Но нет
Тревога
Лучше бы незримыми были пальцы
Что прикасаются к черно-белым клавишам
(В иной вечности
Вздрагивает странная дева
Недвижно лежащая на коленях
Деспотического красавца
Посвятившая обнаженный позвоночник
Его жестокой и ленивой игре)
Нехотя выныривают в застоявшийся воздух
Две ноты
Два звука
Тихие, но не призрачные
Наверняка донесся шепот из-под крышки гроба
Или же услыхавший сам лежит в гробу?
Тревога
Это ожидание в действии
Уставшая манить черная штора
Угол здания
Еловая лапа
За ними – событие либо отсутствие такового
Яркий свет либо шипастый остов слепоты
Разгадка – там, где остановился
Катившийся по аллее кубок
И до него – два шага
Два удара по клавишам
Тревога
Тревога
Туман
За гранью зрения –
Едва слышное позвякивание цепей
Это не призрак
Шаловливые мертвые дети
Уже спрятались по углам
Рационального неверия
Поселились в скучающих замках
Они не побеспокоят
Тяжелая от дождя ветка
Проплыла мимо лица
Вздрагивание
Пробежало волной по сознанию
Еще один удар по клавишам
И в мягкой, прелой траве
Вязнет копыто коня
Мгла рассеивается вокруг силуэта
Что дерзнул очертить себя на блеклом полотне
Это с его стороны позвякивали цепи
Причудлива и тяжеловесна
Смутно блестящая сбруя
Зачем эти излишества?
Испанские сапоги стремян
Поводья всеядными лианами
Обвились вокруг запястий
Всадник в странных одеждах
Подобных аскетическим
Что-то с ним отчаянно не так
Тревога
Тревога
Где она?
Рассыпались пальцы
Что ударяли по клавишам
Пианино расплылось по полу
Сгинул музыкант
Внутри которого растворился скелет
Неуместный
Как и присутствие любого звука
В этой картине
Ведь это картина?
Ничто не шевельнется в ней
Но иллюзия разбивается
О дрогнувшее копыто коня
И вот – он наклоняет шею
Принюхиваясь к слегка гнилой траве
Где-то меж невидимых уст всадника
Подавляется голос боли
Подавляется не до конца
И повисает в тягучем воздухе
В дюйме от лица
Поводья снова натянуты, как нужно
Неподвижен всадник
Пугающе хорошо сыгралось его хрупкое тело
С сильным крупом коня
Подобие кентавра
Единственный выживший аристократ
Канувшего в Лету мира
Без свиты
Отвергнувший или отверженный – не разобрать
Созерцает пелену тумана
Сквозь пелену на глазах
Снова звенит цепь
Что соединяет верхнюю половину с нижней
Взгляд со стороны не причинит ощутимой боли
И потому, коротая стылое время
Можно раз за разом терять счет
Множественным узлам и сцеплениям
Всадник прикован к коню
Цепями из текучего металла
Револьвер раскаленным был вложен ему в руку
Жестоко прильнула к ладони
Расплавленная рукоятка
Всадник ждет
В одиночестве
Посреди промозглой лужайки
Призрак праздности, витавший вокруг него
Наконец преуспел в подсчете узлов и сцеплений
И теперь, скучая, уносится прочь
Исчезает меж искореженных древесных стволов
Тишина
Но – распахивается невидящий глаз
Будто бы наступила тревога
Из-за еловой лапы движется к всаднику
Полупрозрачная сущность
И, чем ближе подступает она к нему
Тем ощутимее обретает плоть
Это печальный юноша с красивым лицом
Рассеянно гладит намокшую конскую гриву
Дергается рука всадника
Мучительный всплеск движения
Сдерживаемого поводьями
Находит отзыв боли во всех членах
Улыбается юноша
И глядит на всадника
А тот рад бы сомкнуть веки
Но – увы! – именно сейчас его зрение
Обостряется подобно вечно бодрствующему уму
И хочет он закричать
Но! – не повинуется голос
Что-то еще надломилось в прихотливом теле
(Уже не его собственности)
Порвалась очередная вена
Что ж, не привыкать
И всадник молча созерцает свою правую руку
К которой прикасаются две
Почти теплых ладони
Они принимают револьвер
И кладут его в отдалении
Меж трав, склонившихся в три погибели
От дождя
«Он не придет», - говорит юноша
Зрачки его на миг становятся циферблатами
И – ярость искажает лицо всадника
«Черт возьми, неужели я спал?» - кричит он
«Вовсе нет! – отвечают секунданты,
Появляясь из-за кустов. –
Трус не соизволил явиться, и победа на вашей стороне!»
Со все еще искривленных уст
Слетает терпкое ругательство
Всадник пришпоривает в исступлении
Заскучавшего коня
Вороные бока взрываются кровью
Рдеющие алые капли повисают в воздухе
Злость всадника передается и коню
И по мягкой, волглой, гнилой траве
Как по каменному полу
Звонко и гулко стучат копыта
Победивший дуэлянт скрывается в тумане
Там, где не слышен будет его стон.
Тревога
Молчит лицедей
Молчит бессловесный призрак
Отнюдь не невинное дитя
Нелепо убиенное
Не может пресечь мыслей
О предательски промолчавшей шпаге
Дева в черных одеяниях
Разорванных на самых любопытных местах
Играючи проходится мимо него
Шаловливо задевая шлейфом отслоившейся кожи
Он брезгливо шарахается в сторону
Она обиженно пихает его в бок
«Брось, - говорит ему, -
Брось; во-первых, ты – мертвец, а я – дух;
Во-вторых, неужели я омерзительней его?»
И она удаляется, прежде чем он успевает
В отчаяньи посягнуть на ее существование
Изобретя какое-нибудь лекарство
И он снова думает о шпаге
И кровь выступает на его холодном теле
Пара скучающих вампиров
Болтая, проплывает мимо него
Сплетники! – они ему ненавистны
Как, впрочем, и весь здешний сброд
Что ютится, ничем не примечательный
У самого преддверия лимба
Здесь карают лишь воспоминаниями
Грустно усмехается юноша
Смерть пришла к нему в обличии нелепом
А когда он очнулся здесь
Она вновь его навестила
И молвила:
«Есть способ забыть о шпаге –
Разлюби»
Но прошло уже несколько лет
А он все так же о ней помнит
Ибо, глядя сквозь стены
В сердцевину дворца
Он почти что видит необъятную центральную залу
Там собираются неоднозначности
Все сплошь – особы острого ума
Да, особы острого ума
«Опасны, - шепчет юноша, -
Орудия смерти для восторженных глупцов» -
Повторяет слова
Которые не успел выучить наизусть
И понимает тогда, что шпага эта
Будет стоять и стоять перед его взором
Пока душа, обрекшая его на безвестие
Будет находиться здесь.
Некий рыжеволосый вампир шепнул на ушко смешливому духу одного постыдного заболевания, что Смерть, имеющая привычку разговаривать во сне, сболтнула намедни о своем решении никогда эту драгоценную душу не отпускать.
XVI
Наблюдения. Вместо оды
1
Дикой вязью погибшего наречия
Испещрены страницы некоего фолианта
Давно уж не вгрызались в них
Любопытствующие глаза чтецов
Если и были таковые, то они высохли
Как Мертвые моря
Переселились под ресницы
Угрюмых божеств, заточенных
По ту сторону зеркала и сна
В заброшенном саду
Походящем более на некрополь
У ног статуи
Стыдливо укрывающей мхом
Свою бесполость
Раскрыта в месте кульминации
Былая трагедия
Что заставляла рыдать и ослепленных
Ныне же она никому не понятна
Неизвестна
Так покаран несчастный, написавший ее
Непримиримая длань
Простершись из ниоткуда
Зависает над фолиантом
И тот, не горя, начинает тлеть
Съеживается страница
Что носила на себе грандиозный финал
Изматывающе медленно
Покидают реальность
Причудливые строки
Но обладатель длани нетерпим
Быстро надоедает ему
Стенающее на все лады зрелище
И рука впивается в дрожащую плоть листов
И сметает кульминацию напрочь
Безжалостно сминает страницу
И швыряет нелепый тлеющий ком
На запущенную аллею.
И петляет она по заброшенному саду
Не в силах вырваться за ржавые ворота
Когда-то здесь пировали злые цветы
А ныне это место уродливей пустыря
Кладбище, не дающее успокоения душам
Выставляющее их напоказ
Бережно хранящее их дряхлость
В потрескавшейся чаше сухих лепестков
Меж шипов, отвратительно закругленных
В смрадном соке, что все еще движется
По сгорбленным стеблям
И неприхотливому взору отвратна
Некогда буйствовавшая роза
Ныне – символ старушечьей девственности
Оберегаемой убогими одеяниями
Проще не сдержать внезапный порыв
И смять в кулаке проклятый цветок
И уйти, не оборачиваясь, по дороге
Которая вновь приведет к этому же месту
Но, наверное, потребуется время
Чтобы снова распустился уродливый бутон –
Распустился навеки старым.
Так некто, ступая по призракам аллей
Что в памяти его все еще роскошны
Не выдерживает слепоты
У себя же однажды испрошенной
Пергамента кожи, на котором не видно
Бурлящих чернил мысли
Так протягивает он руки к зудящему лицу
И без сожаления срывает его прочь.
2
Гремят фанфары, несуразной своей толчеей
Мешая разрознившимся мыслям
Благо, кровь
А не желчь или флегма
Преобладает в жилах
Как вернуть все на круги своя?
Как придать былую пышность
Зазнавшемуся саду
Что ленится пленять взор?
Быть может, смести его
Смести и разбить новый –
Аккуратные дорожки
Ханжески чистые пруды
Юные стволы, тонкие до прозрачности?
Любопытно, сколько же времени потребуется
Для создания густой сени?
Для возмужания хилых ветвей?
Да и оградам кустов должно быть непроницаемыми
Дабы сластолюбцы не протирали штаны на скамейках
Никуда не годен новый сад!
Уж лучше обратить взоры к старому
Примести аллеи
Да обрезать пару засохших ветвей
Осторожно приблизиться к розам
И тронуть кистью их почерневшие лепестки
Из пруда выудить тусклую монетку
И бросить десяток только что отчеканенных
Одарить статую новой рукою
И заодно признаками какого-нибудь пола
Что ж, эта идея намного более хороша!
Не желчь и не флегма
А кровь бурлит в тугих жилах
Нетерпеливо постукивает каблук
По замшелой каменной плите
Острие взгляда
Поочередно впивается
Во все окружающие формы
Несколько умелых садовников замыкают в круг
Высокую фигуру в черном
Внимательно слушают и кивают
И затем – каждый берется за свой инструмент
И под бдительным оком луны
Сад полнится тенями, бранью, всполохами идей –
Словом, всеми признаками жизни.
3
Для тех, кто не ведал искушения
Для тех, кто счастье видит в покое
А высшую усладу – в целомудрии
Написано множество полотен
Мертвыми мастерами
Для взоров стыдливых и робких сердец –
Бесконечные мадонны
С сонными младенцами на руках
Чистота! Так ли много прекрасного в ней?
Тоска! Тоска! – вот лоно
Из которого выходят на свет неприятности
И всевозможные боли
Прискорбно или нет –
Но устарели
Сюжеты признанных шедевров живописи
Мы храним их в галереях
Лишь на потеху себе
Ныне наступила новая эра
Новый часовой механизм рванулся с места
Приведенный в неистовое движение
Бешеным кровяным потоком
Хватит с нас обета безмолвия!
В просторных дворцах со множеством комнат
Запираемся мы, смеясь
И вспоминаем Декамерон
И громогласно хохочем
Над рассказами о собственных же приключениях
Что нам с того, что за окнами бушует чума
Ведь мы живы
Хотя, быть может, именно в эту минуту
Начинаем мучительно умирать
Пусть! Пока стоят подновленные фасады
Пока незаметен легкий крен в колоннах
Подпирающих тяжеловесный, как корона, свод
Пока на блеске паркетов
Оскальзываются незадачливые танцоры
А к ночи столы в пиршественной зале
Ломятся уже вовсе не от яств
Можно не бояться бить зеркала
И глотать отравленные маслины
И вина вековой выдержки проливать мимо рта
Прошла эра Возрождения
Уступив место новой эпохе
Пожар смел последние тени чумы
Почему бы не заслониться от них забвением
Ненадежным щитом, сквозь который
До сих пор пробивается
Молчаливый взгляд, доносившийся с эшафота.
Полотна со сценами преисподней
Отнюдь не радуют захмелевший взор
Можно отдаться на волю мысли
Что загробные муки, обещанные нам –
Лишний повод для изощрения
В поступках, что усугубят их тяжесть.
4
Какими бы капризами и недугами
Ни бранилось тело –
А устам не измыслить предлога
Чтобы не явиться на бал.
О, гений разрушенья, пред тобою
Бессилен флорентийский живописец!
И все ж найдутся в потайных карманах
Белила, ароматы и сурьма.
Не отвертеться
Как не узнать еще недавно угрюмого сада
Никакого волшебства
Это – Восстановление
Оно на все найдет управу
Хитросплетение ниток –
На утерянную девственность
Новые краски –
На ветшающий фасад
Восстановлению поддается решительно все вокруг
Это – формула, заключенная в едином слове
Формула безоговорочного процветания
Велик гений, измысливший ее
Триумф! Триумф!
5
А бездна снова выплюнула тело
В прикинувшийся веселым мир
Удавы вокруг бедер обвились
А сердце стало герметическим сосудом
Лучше бы черви на нем пировали!
Но нет – оно бранится и живет
Какая жалость!
Все становится печальней и правдивее
Когда, отвергнутая закрытыми ставнями
Выходит бродить по аллеям
Солнца малахольная сестра
Тогда исчезают стрелки с циферблата
И колонны ложатся отдохнуть на землю
Пока дворец держится на трех тухлых яйцах
И чудовищный налет белил
Покидает изможденное лицо
Некто тяжело и бесшумно ступает по улице
Зеркала, вдруг попавшиеся ему на пути
Не то сочувствуя, не то пугаясь, не то стыдясь
Набрасывают на себя вуали
Он криво усмехается –
Ну кто не знает правды о его лице!
Однако же все предпочитают видеть его
Несуразно красивым
Отводят взгляд, когда он вдруг спотыкается
Привиделось
Показалось
С кем не бывает
С каждым приступом боли
Обостряется мечта
О собственном скромном рае
О заброшенном саде, в коем пировали злые цветы
Где он мог, поднеся руку к лицу
Запросто содрать его
И вырвать из книги лживые слова
Что ему одному понятны
Нескладный
Истерзанный
Незабвенный
Меж прокаженными и меж лордами
Проходит одинаково небрежно
Ступает одинаково болезненно
Дух времени
Дух эпохи
Дух Реставрации.
XVII
Memento Nevermori
1
Властители схожи меж собою подобно профилям на монетах
Две головы успели слететь с плеч
Прежде чем была придумана формула
Идеального портрета
Ода во славу короля
По несчастью, обезображенного наполовину
И вот ныне тщеславные красавцы
Хотят они того или нет
Все же обретают общие черты
И каждый сюзерен ревниво жаждет
Иметь под рукою своего личного гения
И бессонницей мучится весельчак
Завидуя предшественнице
В чью славу потрясал копьем
Мастер не стылой кисти
Но живого слова
И вот, пришпоренное
Неожиданно разумною
Но все же достаточно фатальною
Дозой вина
Срывается с губ его
Отчаянное предложение
Едва ли не просьба
(Однако на то он и сюзерен
Чтобы меж бледных уст его
Самая жалкая лучинка мольбы
Разгорелась и затрещала костром приказа)
Итак, властитель
Умеющий внимать миру и откусывать от него
Но не оставляющий ничего взамен
Обращается к тому, кто сможет
Увековечить его профиль
На монете, что блеском своим
Будет подобна солнцу
На монете из металла живого и текучего
Такова задача
И слабая, но неумолимая точка
Поставлена робким признанием в доверии
И сюзерен притворяется спокойным
Ибо не может не заметить
Первого тревожного звонка
К признанной, безотказной и опасной музе
Обращается измученный темнокудрый лев
Свысока обдавая теплым винным дыханием
Глупца, что добровольно переступил порог
Его клетки.
2
Время идет, замечаемое стократ лучше светил
Неудивительно, ведь маятник
Разражается боем громогласно сладостным
Каждую четверть часа
Напоминая о необходимости мыслить
Несчастным, что отдаются на растерзание бессоннице
И лев в исступлении
Меряет клетку широкими шагами
Так и небесного свода
Оказалось бы мало ему
Тесно
Тесно!
Ррррр
Бесцеремонно толкаются меж грохочущих створок мозга
Новые узоры для будущего клейма
И мысли едва успевают
Облекаться обжигающими репликами
Он просит вооружения для ума –
Ему приносят усладу для тела
Негодование питает его легкие
Предвкушение накатывает волнами
Пока далеко за сквозящими окнами
За компанию с дождевыми каплями
На землю рушатся Фаэтоны
А сюзерен пытается не упускать его из виду
Сложно! –
Как всегда, не вовремя
В воздухе воцарился туман
Сложно! –
Но он находит новых коней
Для своей упряжки
Из самых неожиданных карманов
Выуживает по-алмазному блистающие куски сахара
Там, куда не сможет проникнуть его пытливый взор
Будут рыскать иные глаза
Которые столь замечательно изображают честность
Что почти можно поверить
Заодно и в телесную невинность
Увы! Опоздал нерадивый надсмотрщик!
Принял за обещание одну лишь видимость его
Поздно! –
Лицо подменено личиною
Поздно! –
Научились бесподобно лгать
Чуть кривые уста
И теперь к ним прикасаются иные
Те, которые могли бы врать с легкостью –
Но!
3
Второй звонок звучит стократ тревожней
Нервничает сюзерен
Пока рядом с ним
Гость из-за Пролива
Мирно воркует, раскатывая свое прирожденное «Ррр»
Быть может, еще и не случилось
Ничего необратимого
Быть может, шутка останется шуткой
Как эта копия естественного жезла
Не выплеснет ни единой оскорбительной капли
В напряженную длань
Но некогда предаваться тревоге
Хоть третий звонок и совпадает с ее болезненным уколом
Занавес поднимается…
4
Из зовущего лона внезапно
Рождается двойник
Царственно несет его гордая голова
До нелепости пышную гриву
Чье-то сердце гулко стучит
Под его высокими каблуками
И замирает
Когда сладкоголосые феи
Беспощадные, по его велению
В своем бесстыдстве
Замыкают в круг его трон
Сквозь мягкие раскаты чужеземного «Ррр»
Понимает второй король
Вежливые и зловещие слова
И врывается он на поле брани
Где с первым ударом его разгромили наголову
Но это был лишь пролог
Лишь прелюдия
Акт первый едва начался
Кисть в безжалостной руке едва разогрелась
Лишь на дюйм соскользнуло полотно
С обещанного памятника
С формулы идеального портрета –
Профиля обезображенной стороны
И ответом на сорвавшийся голос
На немиловидную, хотя и оправданную горячность
Является четко взвешенная
По-королевски отчеканенная
Величественная фраза
Честного монарха, который выполнил обещание
И царственный, презрительный укор
Швырнув в лицо второму сюзерену
Первый покидает объятые огнем подмостки
И монету с красивым профилем
Опускает в руку нищего
Счастливо пережившего недавнюю чуму.
5
Бесспорный мастер живого слова
Блистательно потрясавший копьем
Во славу предшественницы веселого короля
Бросил однажды с высоты своего роста
Незабываемую фразу
В коей мир уподобил единой сцене
Гении редко ошибаются
Так же, как и редко бывают они богаты
Некая пьеса с множеством актов
Имела неосторожность воплотиться
На подмостках Альбиона
И сыграть шутку, называемую совпадением
Над двумя лицедеями
Которые, не сговариваясь
Оба решили едва ли не в одно мгновение
Предать забвению некогда пышнокудрого льва
Чей рык день ото дня становится все яростней
Ибо все крепче удавы сжимают свои кольца
Вокруг внутренностей
Хищника, что, растеряв естественные клыки
Точит вместо них перья
Чтобы острота их соответствовала остроте ума
Так, пока еще невидимые друг для друга
Расходятся в разные стороны
От коленопреклоненного силуэта
Два лицедея
Так, награжденные
Один – запоздалым плевком
Другая – насмешливым воздушным поцелуем
Монарх и Смерть
Укрывают очи свои мнимой слепотою
В смехотворной и жалкой попытке
Позабыть Гордеца.
XVIII
O нитях и каретах
Земля съедает все дороги
Сговорившись с дождями
Исходит слезами неба
Которые, упав на ее тело
Обращаются соками мутными
В которых отразившись, прокаженный
Сочтет себя, наверное, красавцем
А Нарцисс пойдет прожигать глаза
В иное место
Бездорожья потворствуют проворным пальцам
Катится карета по едва видимой земляной ленте
Вздрагивая на каждой яме
Раздражаясь от каждого камня
Что подвернется под колесо
Тряска обретает ритм
И становится аккомпанементом
Так подыгрывает бездорожье внезапному всполоху
Что пронзил двух странников
Пока пейзажи пляшут снаружи
А ветви, несущие бремя влаги
Льнут к небрежно зашторенным окнам
Меж четырех дрожащих стен
Не смеет оборваться нить разговора
Ибо иссякнут слова –
И настанет конец движениям
Так странница воплощает в себе рог изобилия
О двух концах
Ведет и ведет речи
Знакомые более чем хорошо
Лукавой внимающей стороне
Но нить все тянется и тянется
Безостановочно
Ибо стоит ей оборваться
Потревоженной ножницами вздоха
И другой конец рога
Оскорбленный
Прекратит источать свои богатства
Каждая сторона работает на другую
Это – противоположность дуэли
Ибо там
Если один из дерущихся зазевается
Его ждет падение
Здесь же наоборот
Иссякнут речи –
И она останется в живых
Прекратятся слова –
И визави не узнает о том
Что было совершено им когда-то
Бесхитростная и искусная сделка
Лихорадочное и трезвое
Подтверждение некогда принесенной клятвы
Точка, которую никак не поставят
Чернила белого цвета
На мягкой бумаге алых оттенков
И неумолимое живое перо
А ветви, согнувшись от бремени дождя
Глядят сквозь зашторенные окна
А земля продолжает потворствовать страннику
Подсовывая холмы и впадины под колеса
Создавая созвучие ритму.
На слуг полагаются менее всего
Прыткий и юркий хранитель печати
Резвился в углу с новою безделушкой
Пока чьи-то узловатые пальцы
Взламывали незапечатанную тайну
И извлекали на неверный свет
Беззащитные листы
Благочестием и глупостью полнилось
Кострище, разведенное на заднем дворе
Ибо даже под дождем сумело оно пожрать
Множества чувств и мыслей
Быть может, за океаном и сбывается зловещий обычай
Когда мозг, извлеченный из черепа врага
И употребленный в пищу
Приумножает мудрость едока
А сердце уютно бьется в чужом желудке
Питая чревоугодника неведомыми страстями
На этом же острове все по-иному
Глупый и прожорливый пламень
Остался таким же, каким и был
На листах, украденных у вечности
Съеживаются буквы об острых углах
Пока маленький нескладный бездельник
Меряет чужой лавровый венец
И опрокидывает ненужные чернильницы.
Вернейшую сестру Времени мучат какие-то боли
Иначе зачем ей карета?
Зачем недовольная чахлая дева
С размалеванным лицом
В черном балахоне
Порванном в местах наивысшего интереса
Зажимает удила пухлыми губами?
Быть может, слишком разбита и ухабиста
Дорога к распахнутым вратам дворца?
Быть может, злобные ветви
Грозятся выщекотать глаза вознице?
Быть может, обрушились мосты
Во внезапно заклокотавшие реки?
Но слишком стара она, чтобы обманывать саму себя
Ведь здесь дорога легла сама по себе
Не один год назад
Соблазнительно короткою стала
Многообещающе широкою
Маняще ровною
И зачем нужна карета вернейшей сестре Времени?
Неужели ее мучат какие-то боли?
Неужели слезы сочатся из дыр
В которых отродясь не вращались глаза?
Какой из миров разлетелся на куски
Сегодня утром?
Чьи-то проворные руки
Подсовывают уголья и булавки
Под тело, что все еще непокоится
На измученных простынях
А рядом рог изобилия с одним лишь концом
Воплощен в женщине
Завершается рама
Руками того же мастера
И повисает в тяжелом воздухе
Нить давнего монолога
Такого, который мог бы стать легендою
И даже более – лживой сказкою
Если бы верили только лицам
И не имели памяти
Замирает рука от приказа свыше
И собирает уголья и булавки
В свою позабывшую о боли ладонь
Легко и уверенно дергает за вожжи
Невыносимейшая сестра Времени
Так заплаканная Клото
И жестокосердная Лахезис
Передают наконец нить, которую не видно за узлами
Спокойной и скорбной Атропе.
Земля съедает все дороги
Сговорившись с дождями
Исходит слезами неба
Которые, упав на ее тело
Обращаются соками мутными
В которых отразившись, прокаженный
Сочтет себя, наверное, красавцем
А Нарцисс пойдет прожигать глаза
В иное место
От ненужных и случайных
Совершенно бездействующих лиц
Освобождается сцена
Убираются декорации
И приглушается свет
И в наступившей тишине
Почти что можно уловить
Топот множества легких ног
На острие булавочной головки
О, неугомонные Мойры!
Мало было вам эту нить
Выпрясть, протянуть и обрезать
Вы еще хотите вышить ею
Нашу плоть, столь падкую до трагедий
Лишь бы не завершилось наслаждение – пыткою
Лишь бы игла невзначай не вонзилась в сердце.
XIX
Без личины Лицедей
Вот – несчастливая планета
Что обретается в страшной близости
От горячечного светила
Вот – звезда, что заблудилась на собственной орбите
Бугриста
Неровна
Истерзана
Ее поверхность
Там кричат вулканы, что не извергают лавы
Но ширятся во все стороны
Там подобия воздуха отравлены парами
Язвящих камень жидкостей
Не до глупости –
До безрассудности смелая звезда!
Звезда наказанная
Храбрящаяся столь задорно
Что невозможно вообразить до конца
Ее истинную отчаянность
Спутник солнца вздорного, непостоянного
Неспособного светить без помощи извне
Спутник, который не прогонишь
Вон горы, откусившие клок от неба на востоке
Подобны человеческому профилю
А озеро, что уютно застыло в затемненной впадине
Наверное, умеет созерцать
Но что за вулканы взрываются по сторонам?
Что за стоны доносятся из недр?
Что за странные, шипящие потоки
Прокладывают себе путь по ущельям?
Множатся и множатся кратеры –
Грубые поцелуи хвостатых звезд
Что-то есть знакомое в этой планете
Взор уже отдыхал и мучился
На этих контурах
Да, это профиль откусывает от плоти неба на востоке
И не в озерах – в глазах бурлят
Зелья выдержкою во множества эр
Во множества пыток…
Но лава густеет и становится теплой смолою
Амброзией живою
Но умеющею метать искры
И пригвождать к стене
И ко всем видам лож
Выпадами, что носят имя взглядов
В них – предвосхищение
Всех существующих и несуществующих
Может, просто доселе не открытых
Не воспетых преисподних
Честнейшая обманчивость
Надменнейшая строгость
Клинок с легкостью обращается
Шалью, туманом, тайною
И оборачивается вокруг доверчивого силуэта
Помогая ему стать призраком
Заставляя его дрожать
Подобно им же отбрасываемой тени
Что отдана на игривую волю
Неверных свечей
Царь зверства непреклонен
Как бы ни мурлыкали и не рычали
В глубине его естества
Новорожденные страсти
Он – весь внимание
Отчего столь глубоки его глаза?
Теперь вся душа переселилась в них
Внимая, оценивая, размышляя, трепеща
Ум – его корона
Таланты – покровы его
А здесь перед ним
Прыгает по некрашеному полу
Девственный горностай
А лев глядит вдаль
И кристалл его – время
В мире, из которого испарилась магия
А он глядит и видит
Как горностай теплотою царственной
Облекает пухлые, но гордые плечи
А лев глядит вдаль, и душа его –
Воплощенная строгость
От нетерпения становится он порывистым
Но стократ быстрее
Мыслеформы творят свой бег
Внутри его головы
И на самом загаженном переулке
Воображение в мгновение ока
Возводит фантастические декорации
И несуразная девица
Превращается в прекрасную безумицу
Что одаривает колдовскими травами
Ошеломленный люд
В мертвицу, в чьей груди
Чувств хватило бы на полкоролевства
И она – его львица
Непокорная
Непостоянная
Умеющая ранить
С душою, воплощенною в жестах и репликах
В телодвижениях
Та, которая любит меньше –
Спокойно и отчаянно улыбается он
В отчаяньи счастлив он и горд
Посреди бурлящего моря людей
Меж чьих ладоней вновь и вновь
Рождается бессловесное «Браво!»
И два очага пылают в нем самом
Оба мучительны
И тягучи
И оба будут сопровождать его до смертного одра
А львица все сменяет и сменяет личины
Все смыслы, все стремления в них находя
И отдаляется от него
Бежит, смеясь, в места, которых нет
Пока он, подобно своему же верному пилигриму
Ковыляет бездорожьями
В компании верной музы, заточенной в стекле
И бьет окна и сновидения
Пока она пытается набраться сил
Дождь смывает его следы
Только он уже успел заронить зерно
В ее вздорную, но столь благодатную почву.
Комедианты и трагики, в спешке меняясь лицами
Шуршат одеждами
Мантиями и лохмотьями
Коронами и шутовскими колпаками
Перетекая из образа в образ
И деловито бранясь
Перестраивая гримасы
Пока на заднем плане скрипят декорации
Или же настоящие ступени?
Тяжелая поступь обессиленных ног
Львица не успевает дать волю ярости
Пока неверный свет свечей
Не то сострадая, не то издеваясь
Выхватывает из темноты не личину – лицо
Это – отпрыск Феба
Которому венценосный отец
Отказал от сияния
Отказал от неба
И вот он здесь
К ногам соскальзывает искусно завитая грива
Корона и обрамление благородного лика
Испещренного кратерами неправильной формы
В которых нет ни капли лавы
Он глядит на львицу
И вновь душа подступает опасно близко
К поверхности глаз
Одно из озер уже затянулось льдом
Запрет на созерцание уже наложен на него
Какое-то бездействующее лицо
Шепчет львице о невозможности мешкать
А отпрыск Феба
Которому венценосный отец
Отказал от сияния
Только что узрел это сияние здесь
Изможденный
Изувеченный
Покрытый поцелуями хвостатых звезд
Питающий отвращение к вулканам
Облеченный в силу и спокойствие
Как и подобает царю зверства
Он – не строгость более
Он – нежность
И, пока за личиною визави
Ненадолго проступило лицо
Он использует этот случай
И обращается с предложением
И проигрывает, едва начав
Вновь лицо занавешивается личиною
Она удаляется слушать ладони
Меж которых будет рождаться
Бессловесное «Браво!»
А ее вздорная, благодатная почва
Уже взрастила цветок
Отпрыск отпрыска Феба…
Лишь бы ему отказали от преисподней.
Царю зверства
Пристало быть ловким в искусствах
Вот он упражняется в добродетелях
В неистовстве фехтует сам с собою
В каждых новых ножнах все сильнее
Заостряя свой клинок
Чтобы, в конце концов, от него же и пасть
Тот, кто был слеп доселе, пусть глядит во все глаза
Вот воплощение остроты
Вот первое слово рассказа
Первый штрих портрета
И последний взмах злополучного клинка
Который, к несчастью, уж более не легок на подъем.
XX
In The Flesh
Кто польстится на съехавшую набок линию
На унылые глубокие складки
На пересохшие трещины
Или на пенящийся блаженный оскал?
Но если, напротив
Есть некий нежный изгиб
Подобный луку Амура
Или маленькая ямочка
Хранящая в себе прохладную тень
Или оттенки, будоражащие воображение
Заставляющие его вспоминать цветок за цветком
И отбрасывать прочь лепестки
Что не в силах подражать совершенству?
Чем изящнее уста, тем и ложь на них смотрится краше
Мыслители, уставшие от работы
Позволяют себя обманывать
Рукоплеща на жизненных подмостках
Тем, чье нутро изведано ими
До последнего закоулка
Это не игра
Это даже не подобие ее
Это лишь тень
Что застилает собою устало внимающие глаза
Лесть, Лицемерие и Ложь –
Танцовщицы из одной труппы
Что столь удачно пляшут
На безупречно изогнутых губах
Однако же тот несчастливец
Что обрек себя на жажду истины
Не столь юношески глуп
Что удовлетворится одним нежно-лобзающим
Взором в губы
Есть и другие уста
Тайные
Обреченные
Наказанные выдавать правду до последней капли
И несчастливец воплотит в себе чьи угодно порывы –
Ревнивца
Сыщика
Судьи –
Когда его рука резко метнется вниз
И разорвет заискивающие узлы
И едва ли не брезгливо нырнет под ткани
Дабы правду узнать из самых первых уст
Из тех самых, которые с ним честны не менее
Нежели он – с ними
Неискренность –
Удел низкопробных комедиантов
И потому каждая сцена действа
Должна быть воссоздана во плоти
Только так кульминация станет достижимой
Только так будет завоеван пик
А стон не будет сдержан
Ибо он будет настоящим
Никакого притворства
Приторных, надоевших вздохов шлюхи
(Так и хочется завязать ей рот, хотя…
Диалог всегда может стать монологом
В силу чрезвычайной занятости одной из сторон)
И пусть суеверы
Боящиеся играть мертвецов
И ложиться в гроб при жизни
Убираются прочь со сцены
Смерть, как пантера
Долго выслеживает бесстрашных
Из известной им засады
Но, как собака
Она бросается на того, кто ее боится
Пусть, вздрогнув, смахнут пыль с зеркала
И приметят на шее неродимое пятно
До странности похожее на трупное
«Вот так, оказывается, можно прозевать свою смерть», -
Ворчит обиженная потаскушка
Слезая с захрапевшего завсегдатая
Пусть убираются прочь хитрецы
Что рвутся распивать настоящие вина
Но скупятся на подлинные слезы
И потому обращаются за помощью
К травам, таящим в себе терпкий сок
Вот так тело не может солгать
Если трагик застыл на полпути
Между горем своего героя
И собственным отсутствием остроты
Хоть что-то все еще лишено лицемерия
Не ему называться актером
Со сцены ли глядит в лицо бездне тот
Кто, желая явить ей душу
Срывает с души этой ее костюм Евы?
Кажется, что дальше обнажиться нельзя
А он обнажается
Надень маску ему на лицо –
И сквозь нее смутно проступят брови
И запылают губы
И взгляд пронзит ее без труда
Он выйдет на дуэль
Если в полушаге от него
Туман расставит свою непроницаемую сеть
Скрывая место, где закончился мир
Во плоти
Во плоти
Играется правда
Какою бы горькой ни была она
Какою бы разъедающей не стала
Ах, наивный Меркурий
Возомнивший себя Асклепием
Все проливает над ним
Свои металлические слезы
(За отдельную плату, конечно)
Зеркала занавешиваются болью
Пока удавы вьют бесконечные кольца
Внутри гениально актерствующей конструкции
Во плоти
Во плоти
И – будет достигнута кульминация
Слова замирают глубоко в глотке
Пока это подобие бездны
Поглощает кинжал
Лихорадочное молчание трудящейся стороны
Монолог
А на деле – взрывное действо
Вот тот, чьи уста наказаны вместе с телом
Тот, который облекает своим множественным
И явственным призраком
Доверившийся ему силуэт
Проходясь вокруг него
Требуя
Твердея
Делясь секретами мастерства
Начало акта
Поднимается занавес
И сразу же падает платок
Чтобы под конец задушить
Который уже это
Из нарочно оброненных?
Которая трагедия
Снова разыгрывается здесь во плоти?
Кульминация
И – слезы на восхищенных лицах
Кульминация
И – можно возобновить диалог.
XXI
Видение, навеянное свечами
Она идет, устало сияя
Источая тишину
Так, что даже чужеземные ткани
Пристыжено умолкают, переставая шуршать
Отрекаясь от напыщенности
Она идет, влача за собою
Тонкий шлейф молочного запаха
Та, которая едва ступила на землю
Показавшись из картинной рамы
Так из мира, откуда нет возврата
Вдруг улыбнулся Рафаэль
Или же это – Зазеркалье
Где все портреты – живые
Где люди и боги свободно
Как бы между делом
Обмениваются благословениями и напастями
И подмигивают друг другу
Тысячу раз состарится мастер
На каждое ее движение, взмах ресниц, поворот головы
Тратя столько пинт краски
Сколько Бахус за все свое бессмертное существование
Не выпил вина
Но художников рядом нет
В этом доме
В этой комнате
Которую пересекает неторопливыми шагами
Женщина с младенцем на руках
Свечи неровно дышат к ней
С обеих сторон
День за окном закончился
Решив вдруг совершить доброе дело
И мертвые ветви не бьются более о ставни
Дабы не потревожить сон ребенка
Солнце ушло на покой раньше обычного
И забыли пробить часы
И соловей вдруг онемел
И бесшумно снялся с ветки
Такова цена молчания
И младенческого сна
Шепот женщины тихой волною
Рассеивается над маленьким лицом
Лицом херувима
Неслышно открывается дверь в дальнюю комнату
Здесь продлится его неровный сон
До утра
Еще три шага по темному коридору
И она вступает в тень
И тень заслоняет от нее лицо младенца
И дрожь пробегает по доселе твердым рукам
И нога боится опуститься
На невидимую доску пола
А что, если пола нет?
Что, если навстречу ей крадется бездна
И сейчас алчный, не имеющий контуров рот
Поглотит и ее, и младенца
Чье лицо также невидимо
Что же это за лицо?
Не освещаемое свечами
Оно может стать каким угодно
А вдруг на нем уже разверзаются раны
И веки слиплись не от слез
А губы втянулись глубоко вовнутрь
Сейчас, сейчас
Еще один шаг
И женщина переступит порог комнаты
В которой зажжены свечи
Сейчас, сейчас
Луч развеет скрытную тьму
И явит правду, на которую больно смотреть
Она вошла в коридор с херувимом на руках
Она покинет его с другой ношею
Сейчас, сейчас
Свечи дрожат, смеясь над ней
Она потушила бы каждую о свое тело
Сейчас они сами увидят то
Что она почувствовала
Сейчас они замолчат
Едва узрят младенца, что отяготил
Несчастные ее руки
Сейчас, едва лишь свет упадет на его лицо
И он проснется от этого света
И свечи главной комнаты
Не поверят свечам этой
Скажут только: «Мы видели херувима
Разве мог он так быстро упорхнуть
Подкинув взамен себя другого?»
Но скорбно качнется пламя во второй комнате
Осветив херувима
Того же самого
Оскверненного
Ведь ангелы оставили его без присмотра
В момент зачатия
Когда злобная тень ухватилась сзади
За крутые бедра
И резко подтолкнула их вперед
Заставив принять вовнутрь
Мутно-белую порцию яда
Умеющего творить подобия
Девственный Яхве лишен был этого зелья
И потому от скал и глины
Родился первый миф
Но этот херувим – земной
Родился от человека
Что достиг совершенства в грехопадении
Из зависти сам Люцифер плюнул на него
Когда заметил, как меркнет с ним рядом
Из ревности адовы врата, открывшиеся в женском теле
В бешенстве сомкнулись перед ним
Поставив на страже внезапный приступ целомудрия
Вовек не поднимался такой ветер в чистилище
Когда, забросив пиры, беседы и оргии
Собирались на совет
Переплюнутые человеком духи
До крови сбивая костяшки пальцев
Стучали по каменному столу
Рычали: «Еще! Еще!»
Изуверы упражнялись в остроумии
Придумывая все новые пытки
Пускаясь в путешествие по телу
Искали скрытые болезненные очаги
Такое чистилище уподобляется уже аду
Причем не самому изысканному
Все было по-иному
Иначе допустила бы вечность
Чтобы усталый и суровый сюзерен
Все еще облаченный в мантии плоти и крови
И ходящий по земле
Сам зачитал приговор
И вялою дланью
Отвел топор палача
От шеи возмутителя всех спокойствий
И виновника всех торжеств
Удалил его в самое страшное изгнание
Посадил в темницу, не имеющую стен
Смолкли пристыженные духи чистилища
Оскорбленная Смерть
Приняв форму королевской тени
Отвернулась от обреченного
Ветер унес любопытные глаза от комнаты
Воздух в которой пропитан тяжелыми запахами роз
Что вянут, распускаясь все безжалостнее
На страждущем теле
И на ложе, отличном от этого
Страждет другое
Другая тень хватается за крутые бедра
Помогая им исторгнуть вон наследника
До сих пор болит измученное лоно
Легкий и смиренный стон срывается
С чуть искривленных губ
Женщина переступает порог второй комнаты
С нежно спящим херувимом на руках
Его черты вовсе не повторяют ее собственных
Сходство помчалось в другую сторону
Его губы – лук Амура
И уже дерзко вздернуты тонкие брови
И глаза – она знает – темные
И могут распахиваться легко
И глядеть вдаль
Она улыбается и кладет его в колыбель
И удаляется учить новые слова
В другую комнату
Где к ней неровно дышат свечи
Она почти что чувствует ароматы
Воображаемых цветов
И вот – безумием искрятся ее глаза
Она раскидывает руки
Как если бы плыла по воде
И смеется, и поет странные песни
И тени со стен подыгрывают ей
И шепчут, шепчут, шепчут
«Намного лучше…»
«Но все же это – не то…»
«Это была именно она…»
«Почему она безумна?..»
«Что она чувствует?..»
«Снова…»
«Повтори снова»
«Еще раз»
«Еще»
(«Еще!» - рычат души в чистилище
Разбивая бесплотные кулаки
О каменный стол
«Еще!» - замирает эхо в пустой бутылке
В немой чернильнице)
Слезы прокладывают себе путь по ее щекам
И она тонет в них
Самоубийца
И когда настает время хоронить ее
Облаченную в подвенечные одежды
Тревожный поступью
Пугающий обликом
Злосчастный и отвергнутый всеми рыцарь
Со шпагою разящего слова наперевес
Спрыгивает в ее могилу
Где его ожидает противник по прозвищу Мир.
XXII
Неведомая легенда
Нравом игривым и озорным
Коварным и вспыльчивым
Шутливым и нахальным
Извечно славились боги Олимпа
Зевс, которому подобает быть степенным
Перевоплощается однажды в златогривого хищника
И похищает деву, вдруг попавшуюся на глаза
Аполлон – сердце беспечности –
Нагоняет на краю леса быстроногую тень
И она, глядя ему в лицо
Обращается деревом
О гнев Афины
Зависть Геры
Неистовство Посейдона!
Ветры, качающие каменные столбы
Как если бы были они нежными деревьями
Самая мелочная страсть
Ширится до размеров божественности
И заполоняет сердца и умы тех
На ком якобы держится мир
Что уж говорить о ребенке
С внешностью обманчиво-милою
С кудрями кокетливой позолоты
С очами наивно-синей прозрачности
Чьи озорные пухленькие пальчики
Сжимают орудие, страшнее которого
Не было еще на свете?
Ветры обтекают его, помогая пересекать горизонты
Облака стелятся под ноги
Бережно ловя прыгающие шажки
Дожди расступаются перед ним
Звезды отражаются в глазах
Придавая им зоркость
Вон он там
За ветвями
За цветами
Бежит прочь из благоуханной долины
Несется на крыльях внезапного решения
Мимо поющих источников
И сладостных водопадов
Мимо ручьев
Что способны утолить жажду дракона
Мимо рек
В чьих водах утопленники находят свой нежный рай
Мчится он к тревожному темному озеру
Глубина обещает сохранность тайны
Вернее могилы
Вернее уст покойного немого
Недвижимая гладь
Подобна полотну, на котором запечатлено
Лицо Вечности, не имеющее черт
Божество склоняет колени у скорбной резкой кромки
Изучает свое отражение
Серьезно, будто мудрая властительница
Чье лицо пережило ее царство
Вглядывается в знакомое отражение
Отчего-то кажущееся недобрым
Что за создание наблюдает за ним из глубины
Из подводной пещеры
Глядит на него из его же собственных очей
Безмолвствуя
А может быть, и крича
Не помеха одно другому
(У Вечности отродясь не было рта)
Да, безмолвствуя и крича
И теряя голос
Что же за создание
Таится здесь, рядом, в другом мире?
Божество недовольно подергивает плечами
(Не по вине ли волнения?)
И тянет руку за спину
Туда, где в отделанном драгоценными каменьями колчане
Таятся стрелы, ранящие вечным беспокойством
И он вытягивает две
И легонько касается наконечниками
Молчаливой глади озера
Взволнованный ураган преодолевает полмира за мгновение
Чтобы подхватить маленького проказника на свои грубые руки
Унести его прочь от потревоженного озера
В глубине которого уже зарождается рык
А мать божества все примеряет жемчуга
Красуется перед зеркалами восхищенных взглядов
Ей до него нет дела
И он свистит, свесившись с розового облачка
Он зовет ветер, чей путь лежит на северо-запад
О, вот где он!
Притаился в ветвях какого-то неведомого дерева
Ждет
Ждет совсем недолго
Ибо спустя всего пару вздохов –
Ура! – глаза вспыхивают злорадством
Несчастливец на темной аллее!
Идет, насвистывая веселую песенку
Слагая вольные рифмы
Из саркастических фраз
Неокрепшая душа!
Охотник тянет руку за спину
Одна стрела устремляется за другою
О, неудача!
Птица села на верхнюю ветку
И та, покачнувшись
Обдала охотника россыпью дождевых капель
Дрогнула нежная рука
Подтолкнул ее призрак Рока
Трижды проклятого Рока!
Нарушена традиция
Божество испуганно соскакивает с дерева
И бежит в ту сторону
Где якобы находится юг
Нарушена традиция!
В покое осталось сердце
А вместо него
Потревожено сознание
И второй отравленной стрелою
Задеты чресла
Жертва вздрагивает от неясного предчувствия
Но вдалеке слышится смех
Еще более звонкий от брани
Там зовут его
Отбросив трость в сторону
В спешке позабыв красивую фразу
Он бежит туда, где есть движение
И где нет предчувствий
Лишь ощущения
Раны невидимы и не болят
Однако же ночью он мучится бессонницей
По вине старинных книг
Какой-то честный призрак
Бесшумно следует за ним
С точностью математика наступая на следы
Укрываясь в тенях
Шевеля портьерами
Тревожное существо
Неуловимо изменившееся
В поединке с божественным гневом
И стрелы начинают жечь
И яд бежит по проклятым венам
Захватывая все новые города
Несчастливого тела-королевства
Из сознания
Из чресл
Плывут корабли вражеской эскадры
Один форт остался неприступным
Одна нежная крепость
В центре ее –
Непрерывно вертящаяся мельница
С чьих колес обрушивается кровь
Средоточие всех несчастий
Он становится преследователем фантома
Он крадется
Подстерегает
И отступает в судьбоносный момент
Рвет удила, стоя на месте
Смотрит на солнце, когда глазам и без того недостает зоркости
Боится
Все крепче сжимает щит
В котором как-то раз успело отразиться
Потревоженное лицо
Оно проникает во сны
Многократно сокращаются бедра
Обвитые кольцами волос
(Телами змей?)
Он просыпается у смертного одра дня
И не верит в комнату
Но верит в Эдем
В центре которого растет дерево
Положившее начало грехопадению
И всем красотам существования
И он – Парис, срывающий яблоко и дарующий его Медузе Горгоне.
И он – Орфей, слагающий безумные и бесполезные песни у ног нечеловеческой музы.
И он – Персей, презревший свой грядущий подвиг.
Будто вор, стыдящийся богатства, которого не украл, он приближается к ее пещере.
Безмолвная, тревожная и странная, она заглядывает ему в глаза.
Щит, упав на землю, раскалывается на тысячу кусков. Ни звука.
Так он глотает собственный язык.
Она глядит ему в глаза. Устрашающая, прекрасная. Роковая. Глаза в глаза, а он – жив. В отместку за глупость, ложь, лицемерие. Более всего – за то, что ее потревожил.
Глядел бы на нее со стороны. Находил бы ее в отражениях. Не превращался бы в подобие надоедливого солнечного пятна, что мельтешит на краю ее зрения.
Что же случилось?
Кораблями вражеской эскадры покорена нежная крепость, в чьем центре находится кровяная мельница.
Яды достигли конечной цели.
Озорное божество бросается с высоты Олимпа в притихшее ртутное озеро.
Далеко отсюда возлюбленный Мельпомены и Таллии берется за перо, дабы написать свой очередной сонет. Двадцать третий.
XXIII
Незабвенность
Беспристрастнее обвинения
Плотный, как немота
Как отсутствие зрения
Как заслон непорочности
Покоится снежный покров
На запущенных аллеях некогда нежного сада
Вновь недоступного
Покров белый до неприятия
Отталкивающе чистый
Даже и не верится
Что он действительно может соприкоснуться
С воспаленною кожей земли
И та не побрезгует им
Покров похоронный
Слепой
Окончательный
Имеет преимущество немоты
Над хором озлобленных голосов
Принадлежащих цветам
Что черпали соки из ослабевшей земли
И распространяли над аллеями
Смрад, и визг, и хохот
Ныне же им придется замолчать
Сад закрывается
Два слепых озера по бокам зияющего провала
Уже заколочены досками
Ползучие растения черного цвета
Поплелись по изъязвленной земле
На прощание подкрашены створки ворот
Ведущих к центру земли
Сад устал вянуть
Пролетел над ним обманчивый ангел покоя
И, отступив от черной ограды
(Ржавой на самом деле)
Любители злых цветов
Поддерживают иллюзию слезами
Никто не ступит более на темную аллею
И не увидит своего отражения в белом озере
И не сложит шпагу покоя
У кричаще алеющих врат
Под покровом молчаливее обвинения
Злословят оскорбленные цветы
«Мы не хотим спать
Жаждем еще металлической воды
И винных паров
И рук, что так норовили сорвать нас»
Однако сада больше нет
И цветам должно умереть вместе с ним
В последний раз обнимаются
На одре призрака спокойствия
Черное, красное и белое
Подчеркнутые донельзя
Будто бы в назидание
Зияющий провал в самой середине
Некогда прекрасной поляны
Там обрушилась статуя
Когда вплотную подступили к ней
Оплели ее и низвергли
Безжалостные цветы
Зазеркалье Эдема
Чем дальше в глубь противоположного мира
Тем чудовищнее различия
(Принцип Времени)
Сад заколочен досками
И засыпан землею
Зачем-то воспет и напоследок орошен
Конец всему
(Два любовника в порыве страсти съели друг друга
Двойники перестали быть таковыми
Когда тень отдалилась от зеркала
Настолько, что не узнала себя
Лазарей от порока
Заковали в текучие цепи
И бросили, беспомощных, бессильных
На растерзание умелым шлюхам-царицам)
Конец всему!
Не так ли
Более не будет посетителей
В саду несравненной красоты
Заткнули рот злословившим цветам
Над зияющим провалом
Провели ненадежный мост
Судьи разошлись по комнатам
Оставив трупы гнить в коридорах
До следующего акта
Все затихло
Сад ушел под землю
В тумане затерялся лицемерный призрак покоя
Испугавшись кого-то, пригрозившего ему с той стороны
Примчались тучи со всех концов бездны
Дабы устлать собою небо в чистилище
Тучи не воздуха и не воды
В вышине –
Символ женского начала, увенчанный полумесяцем
Символ быстрого элемента
Живого серебра
Тень, влачащая за собою бесконечные невидимые цепи
Осчастливила своим долгожданным появлением
Компанию заскучавших мыслеформ
Сад, уйдя под землю, сбросил саван снега
Сплюнули ворота кричащую алую краску
Белесые озера снова потемнели
И на месте зияющего провала вновь появилась статуя
Цветы исчезли с лица земли
И с тела заодно
Впрочем, мертвым дозволено все
Даже иметь защитника на Суде
(Обвинения отточат языки так
Что осиные жала покажутся тупыми
Ожидание тянулось слишком долго)
Да, иметь защитника на Суде
Что грядет
Уже скоро
Но прежде – будут выпиты несколько сердец
И вытканы несколько нитей из текучего металла
И привязаны к вновь подвижным пальцам
Там, на земле
Плачут, презирают и восхищаются
Им хотелось бы, подобно отчаявшимся потаскухам
Броситься на ложе забвения
Но нет! Оно вздорно и целомудренно
Хотелось бы вырезать из тела
Язву, носящую дерзновенное имя
Но нет! Ее не искоренить
И беспомощно рычат ягнята
Что истекли кровью в терпких объятиях льва
Память показала язык забвению
Выглянув из глубины злосчастной ранки
Проступив на губах ребенка
Что изогнулись чересчур знакомо
Она найдет множество пристанищ
Придержаны места во множестве лож
В театре одного актера
Разожжены множества очагов
Огнем единственного слова
Подобно внезапно оброненной свече
Что стала причиною недавнего пожара
За каждое резкое движение и бранное слово
(Если они меткие)
Зачтется ему жгучий поцелуй
На другой стороне зеркала
Когда язык раскаленной стали
Пронзит собою самое сердце злого цветка
Невидимого, конечно
Ибо мертвым все можно
Нельзя лишь не чувствовать боли
(Как недоступно и безумие)
Злорадно хохочут небеса текучего металла
Пародия на серебряное небо рая
Что ж, здешнее серебро гораздо более живое
Нет-нет, да и упадет пара капель блестящего дождя
На воспаленную, но внешне безупречную кожу
Бесконечно завидуют ему
Скучающие обитатели ада
Каждый из которых поджег на земле храм
Дабы увековечить свое имя
Задаются риторическими вопросами
Поглупевшие жители рая
Что, напротив, по храму построили
И все равно память и о тех, и о других стерлась
Уступив бездельнику-забвению
Но у виновника торжества иная участь
Там, на земле, понимают это
Каждый раз, когда испытывают уколы воспоминаний
И обращаются тогда с мольбою к небесам
И просят отпустить его
Бросаются к ногам призрака покоя
Умоляя оставить свое лицемерие
И закрыть наконец нечеловечески усталые глаза
Но стоит ли сотрясать воздух бесполезными «Аминь»?
Стоит ли класть разум на дальнюю полку
Утяжеляя речь набившими оскомину именами
Грешник ли
Святой ли
Слова разбиваются беспомощными волнами
О каменную глухоту господа
Так что пусть он отправляется к черту
Со всем сонмом своих кротких ангелов
Меж которыми затесался лицемерный призрак покоя
Лучше забыть о молитвах
И поднять бокал вина
И пустить тост в бесконечное плавание
По морю живого серебра.
XXIV
Стигматы
Закосневшая стихия проснулась
Вспомнило о себе Посейдоново подсознание
Осознало свою цену
Возгордилось
Спавший песок с глубин подняло
Спокойные оливковые камни –
Донные глаза –
Отшвырнуло вон
Воплотилось в подводном вулкане
Отвергло сонные ласки водорослей
Наружу
Наверх
Устремилось
По-юношески отчаянное
Пьяное
Как сам гнев
Первый гнев
Рвано-яростный
Недоступный для понимания
Топит маленький челн
Несущий в себе
Взволнованно-безразличную душу
Серьезный взблеск – ее оскал из-под бровей
В кудрях, наплевавших на непогоду – ее дерзость
В белеющих костяшках пальцев – ее взрослость
Воплощение вызова
Там, на горизонте, которого не видно
Будто бы его не существует
Далекой тенью встает дружеский корабль
Скорей туда
Ветер
Волны
Отсутствие чувств
Присутствие ориентиров
Орионова пояса
Непостоянной Кассиопеи
Вперед
Вперед
Шум волн заглушает вражеский говор
Чуждое наречие пушек
Режет слух, но не зря
Шаг влево
Случайная волна
И – щепки
И – мертвеющие кудри
И – не излившийся пот
И – упокоившийся жар на устах
Опасность
Тревога
Темнота
Шторм
Война
Все справедливые сущности слились в последнюю
Атакуют сознание
Лишь бы не задеть
Запустить механизм на износ
До пароксизма
Выучить навсегда
Широту
Долготу
Количество жизней
Новость, что будет стоить их
И – руки налегают на весла
С той же силою, с коей будоражили
Немногочисленные пока еще тела
Черствость богов!
Где глаза ваши, о чудища?
Или же вы превратились в Парок?
Одно благоразумие на всех
Видите – силуэт посреди моря
Отчаявшийся челн
Несущий сердце в себе
Что чахнет без вызовов
Пощадите его
Ведь он заслужил пока
Лишь первый круг чистилища
Хотя не щадите
В этом кругу нет никого примечательнее
Карточного шулера
Не щадите юного солдата
И подарите ему жизнь
Приберегите свои молнии
Для иного смертного часа
Поберегите себя
Несчастные
Обремененные миром
Что бьется в теле его
Прислушайтесь к его дыханию
И примерьте его к своей увядающей коже
В последний раз насладитесь недоступным
Тем, что едва еще тронуто
Тем, что еще может тронуть
Не щадите его
Усмирите Харибд и Сцилл
Пусть они убьют его позже
Обрамив собою лоно падшей женщины
Раскрестите кости
Заставьте череп загрустить
И умерьте, наконец, пыл строптивой волны
Возненавидьте
Все, что ни составляло бы его сущность
Возненавидьте внешне
Изобретите новый идеал
Черный и поджарый
Горячечный
Истеричный
Бессмысленно-злой
Лишь бы не щадить его
О, жестокосердность богов!
Благоразумие мыслящих чудищ
Услышаны молитвы немого невидимки
Что мечтал из-за другой стороны
Челн причаливает к кораблю
Ура! –
На берегу кто-то хватается за сердце
И за скипетр
И прикрывает ладонью уста
Дабы дать волю стесненности
Сумел
Сумел!
Гений, когда дело не касается его
Гений
Прикладывает руку ко рту и шепчет
О ранах
О крови
О превосходстве
О выученных навсегда
Широте и долготе
И количестве чужих жизней
Рука чертит линии в грозовом воздухе
Объясняя
В назидание
Приводя примеры из прошлого
Обнадеживая грядущим
Не умер ли он на полпути?
Не призрак ли стоит пред капитаном?
Но не может не быть явью
Отблеск души в тщеславии усмешки
В россыпи соленых капель
И взволнованных кудрях
Что заразили беспокойством своим
Пару бледных рук
Изящных до неправдоподобности
Тонких до призрачности
А пусть даже это и призрак
Но он подсказал
Как следует поступить
Он составил карту
И подвел все пути
К месту, где покоится сокровище
Он – гонец победы
Он переплюнул стихию
И показал язык Посейдону
Ядро, упавшее в воду неподалеку
Зовет посланника на ту сторону
И он, вспомнив о существовании времени
Садится в лодку
И держит путь обратно
Через безмолвие черной воды
К не менее черному
Но столь радостному берегу
Где ждут его приветствия и вино
И слова, которых он не запомнит
В особенности слово «герой»
Бутылка с силою разбивается о стену
Некто невидимый несет вахту на утесе
Взирая на кого-то смутно подобного
Перед глазами его – бесконечный дождь
Даже если воздух чист
Как не сдержанное младенцем обещание
Мгла, рожденная однажды и на века
Даже если солнце неистовствует в глазах
Силясь прожечь их до дна
Он стоит, опершись о два искалеченных дерева
Шаг назад
И – кости
И – крушение скрипучей конструкции
И – без того мертвые, ненастоящие кудри
И – не верящая в свой конец лихорадка
Там – обрыв
Выеденный похотью котлован
Где совершаются беспорядочные ритуалы
С единственной целью стремления к бездне
Весь Олимп шикает на Венеру
А она стыдливо прикрывает глаза рукою
Не в силах поверить
Что картина, представшая им
И есть творение любви
Отростки – к выемкам
Впадины – к стволам
Задушенные живы и шевелятся
Сломанные и искореженные заживают вновь
Дабы испытать еще большие мучения
Стать адептами новых мерзостей
И ворочаются тела
Ерзают
Шевелятся
Копошатся
Вблизи – лихорадочно, исступленно, конвульсивно
Издалека – неторопливо
Как черви в мерзкой ране
На теле, что предназначено под снос
Но все еще упорно стоит
Назло зодчим новых грехов
Зловонный котлован
Кишит исследователями боли
И поклонниками диспропорций
И поэтами, умеющими вернуть обратно
Самые изысканные яства
Лекари рядом со страждущими
Струпья – к лепесткам языков
Обнаженные кости – к бархатным впадинам
Изувеченные глазницы – к ласкающим пальцам
Ни красавцев, ни уродов
Ни личностей, ни безликих
Толпы пресыщенных голодающих
Наводнили проклятый котлован
Глядит на них сверху некто
Отбрасывающий тень на каждого
Глядит и пытается улыбнуться
(В точности исполнено издевательское завещание!)
Но невыносимость
Искажает углы его рта
Издевательски резвятся на штормовом ветру
Кудри, снятые с головы нищей красотки
А белесая мгла заволакивает собою глаза
Не мешая, однако, им видеть
Безымянный котлован
И в нем – каждую стену
Что отделяет кульминацию от кульминации
Это – не заброшенный пустырь
Исчезнувший из памяти бога
Это – дома, улицы, преступления
Но это не Содом
Это – Лондон
Соприкасающиеся локтями и бедрами
Не видят друг друга
Не слышат
Но талантливо попадают в такт
И совокупляются одинаково
Хоть и пробуя заморские позы
И поэтому стен между ними
Будто бы нет
Проклятые, глупые, пустотные стяжатели наслаждений
Они вздыхают
И каждая шлюха, прикрывая свинцовые веки
Видит пред собою иное лицо
И вздыхает опять
И кричит
И вопит
И клянет на чем свет стоит
Халтурщика, что изваял ее тело
Неужели не способно оно издавать иные звуки –
Громкие, яростные и прекрасные
В мучительной несдержанности своей?
Дабы с ними вся боль умчалась прочь из нее
А так – остается лишь хрипеть
И стонать, как скотина
И повторять самое простое на свете имя
Хотя стоящий наверху и приказывает: «Нет»
И, стараясь быть отвратительным
Превосходит сам себя в обаянии
Его невинная тень
Уже подплыла к дружескому берегу
Она затуманивается элем в знакомой таверне
Несколько ступеней вверх
И она забудется на чужих простынях
Сняв надоевшие одежды
(Ей не нужно снимать лица!)
Отправится на еженощный покой
А ему ничего из этого не доступно
Пройти пару шагов без опоры
Безболезненно снять одежды –
Куда там!
Кровоточит каждый грех
Не говоря уже о добродетелях
Постыдные пятна
Откровенничают с глазами каждого зеваки
О предательстве
И невыполненном обещании
И наслаждении, что недоступно дуракам
Взрыв за взрывом
Вскрываются роковые бутоны
Пока сардонически смеется бог
Хлопая в ладоши
Его непритворному чувству унижения
Милосерден дар еженощного покоя!
Стервозный сын изобретательного художника
Наконец-то находит время
Навести марафет
И выдернуть гвозди из ладоней
И снять опостылевшую корону
С уставшей головы
Он швыряет артефакты на землю
Кто поднимет
Кто отдаст себя без остатка
Кто умрет за чужой счет
Кто сгинет на чужую потеху
Кто полюбит на чужую черствость
Ужели этот юнец, пересекающий в челне
Вражеский залив?
Чем бог не шутит!
Отец и сын смеются, хлопая друг друга по плечам
Юная тень обрушивается мучительной тяжестью
На гниющие плечи наблюдателя
Оттеняются воспоминания
Море набирает глубину
Но – Танталовы муки! – никогда его не примет
Море боится стигмат
Что появились вдруг на сухих ладонях
Море боится тумана
Что клубится в невидящих глазах
Многочисленные Харибды и Сциллы
Шарахаются от ангелов
Что явились замкнуть в хоровод
Покосившуюся фигуру
Море ненавидит сказки
И потому вступает в сговор с богом
С единственным богом
В котором слились все древние чудища
И сохраняет жизнь скитальцу
Дабы много лет спустя
Нить ее не оборвалась легко и внезапно
А выжидающе перегнила
Дабы последний поцелуй-стигмата
Завершился на пике боли
Дабы гвозди не один раз прошли сквозь ладони
А венец остроумия родил яд в глубине шипов
Дабы Тантал обрел надежду
Ощутив наконец печать на челе:
«Мертв!»
И понял, что это – неправда
Дабы лицемерный ангел
Вселившись на мгновение в извивающееся тело потаскухи
Смежил свинцовые веки
И, увидев свое изменившееся отражение
Поцеловал его в лоб
Облагороженный и изрытый
Нетрадиционными стигматами
И изрек, хрипя, вопя, стеная,
Простейшее на свете имя.
XXV
Маскарад
Забыться
Умереть
Уснуть
Всю душу посвящает он
Сокровеннейшее нечто
Иной душе
Что в сумерках родилась от гения
Умереть
Уснуть
Сном забыться
С самоотверженностью изгнанника
И страстью обреченного
Бросается на подмостки чье-то безликое горе
Дабы блеснуть сквозь великолепие чужого сумасшествия
Едва тлеющими углями своих собственных глаз
Которые упорно не смыкаются
Ни на ночь, ни на более долгий
Почти вечный срок
Иные глаза, темные и усталые
Обманчиво безразличные
Ловко схватывают брошенный в пустоту взгляд
И неощутимо парируют его
Из глубины ложи
Оттуда, где место им
Двум океанам тревоги
Которые могли бы
Вместить в себя стихии
И тут же воплотиться в одной из них
В стихии игры
Благостной и суровой
Спасающей каждое чувство
От мизерности
И терзающих когтей безразличия
Увы, он не играет
По этим дрожащим подмосткам
Алтарю таланта
Вовек не будут стучать его каблуки
Не его шустрая тень
Появится вдруг из-за кулис
Как тревожное впечатление ночи
Не ему засыпать здесь
Умирать
Наяву забываться сном
С самоотверженностью изгнанника
Страстью обреченного
По чьему телу уже крадутся гнусные тайны
Не его реплика талантливо оборвется на настоящем крике
Любую маску роли
Искривила бы презренная усмешка
Он не играет
Рядом с ним искажаются правила
Стремятся в другую сторону
Уступая место желанию покориться
Сдаться
Противник не сможет не расстегнуть камзола
В многочисленных карманах которого
Надежно спрятаны козырные тузы
Моральные устои
Он не играет
Не смеет запечатлевать лицо свое
Так, как это делают другие
Не замечающие после
Что лица как раз и нет
Он не позволит вечности запомнить себя
Под чужой гримасой
Ту, которая, еще дыша, уже превратилась в картину
Изящным оскорблением отсылает прочь
Избрав в живописные любовницы
Бессмысленную тварь
Правила надежно попраны
Лист, на котором начертаны они
Силится порвать сам себя
Калечится о кривую усмешку
Пусть примут вызов художники
Пусть на палитрах их закипит желчь
Пока не уступит место крови
Ибо флегма, пусть и обещает спокойствие
И здоровый мертвецкий сон
Однако же остается невидимой на холсте
Пусть побережет себя для портрета неестественности
Родной сестры неудовлетворенности
Их унесет поветрием в одну секунду
Но останется разумный и жестокий абсурд
Увенчанная лаврами пустая голова
Не одна тысяча лет пройдет
Прежде чем в ней заворочаются
Мысли об обмане
Мысли монарха
Которые велено обратить в слова
Опасному гению
И он облачается в чужую мантию
Надевает личину, которая столь намеренно
В насмешку
Не к лицу ему
И – выходит на алтарь талантов
С чудовищно трезвою речью на устах
С показным ядом на заточенной донельзя рапире
Как ответный поцелуй
Приправленный горькой честностью
Возвращает властелину
Ничуть не искаженную
Его собственную реплику
Презирающую
Оценивающую
Он не играет
Хотя следовало бы
Дабы спасти собственную шкуру
Укрыться хотя бы ненадолго другою
Так советуют ему трусливые божества благоразумия
Но он жаждет ворваться на небеса
Так, как ступил на эту сцену
Сквозь пылающие врата
И в маскарадном костюме
Пусть сползает грим с лица
Он не сможет сдержать смеха
Ему бы умереть да уснуть
Безумцу
Чье сумасшествие могло бы стать наукой
Признанным мудрецам
Величайший трезвенник веселого и гниющего королевства
Единственный
Кто избежал участи
Стать посредственностью
Втоптать талант в скрипучие подмостки
Высокими каблуками
Тот, под чье лицо
Невозможно подогнать маску
И отнюдь не потому
Что ползут по нему гнусные тайны
Изменяя все яростней
Все неистовей
Призрак зеркала пугается самого себя
Моргнув побелевшим глазом
Отступает в глубину
Постоянно меняющейся картины
В безразличной серебряной раме
Он не играет
Даже когда грозит ему крайность
Умереть
Уснуть
Стать ненавидимым
Он живет вопреки Паркам
Которые никогда не были столь отвратительно безжалостны
В битве за единственный глаз
В который они его рассматривают
И воют от бессилия, сраженные кривой усмешкой
А он крадет у них этот несчастный глаз
Которым все равно не может воспользоваться
Любовник несчастий
Равно как и приключений
Всегда идущий наперекор
Равно как и навстречу
Всевозможным несчастьям
С высушенной кожею
И вражескими письменами на ней
Чужой тщеславной гривою
Обрамляющею усталое чело
Тот, который, кажется, разгадал секрет убеждения
Вдруг терпит крах
Говоря, что не стоит идти за ним по пятам
И тут же понимает всю невозможность
Такого желания
Его усмешка – месть и издевательство
Над самим собой
Стираются грани
Подобно некоторым контурам
Его гибнущего лица
Отринув идеальность
Соблазненные рвутся заглянуть за тяжелые шторы комнаты
В которой ползает вокруг смертного одра
Тот, у кого нет права
Умереть
Уснуть
Забыться сном
Сбросить роскошную шевелюру
И стереть румяна с щек
Время отказывает ему в милости
И он жаждет ворваться на небеса
Пусть и в смехотворном костюме
Быть может, лучше было видеть его на сцене
Где роль незнакома с актером
А актер не видит разницы
Между прелестями Мельпомены и Таллии
Нет; он не играет
Он предвкушает участь Фаэтона
И все равно летит к свирепому солнцу
С проклятием музы спокойствия за плечами
Врывается на небеса
В костюме из язв и лишений
Выдавая их за прихоть того
Кто устроил однажды весь этот маскарад
Что зовется жизнью
Болезненно оступившись на испуганном облаке
Не винит в неостроумности шага
Небесный ухаб
(Подобный тому
Что потворствовал желаниям
Неугомонных путников
Коих порыв застал в дороге)
Он не играет
Он принимает ухабы на себя
Как ошибки монарха
Веселого и нищего бога, которому дозволено все
Кроме краха
И потому он врывается
На политические небеса
В костюме возбудителя спокойствия
Будто оплеуху
Отвешивает благопристойным рожам
Вымученную усмешку
Умереть?
Уснуть?
Пусть надеются и дальше
Изувеченный спаситель монархии
Награждает благодарное фривольное божество
Ответом на давний плевок
Он ворвался на небеса, что отвергли его
Сколько же таких небес нужно было пройти
Чтобы обрести возможность увидеть мир
Разместившийся на кончике булавочной головки
Умереть
Уснуть
Забыться сном
И – спасти небеса от скуки
Что гложет их, подобно паразиту
Отчаянно уцепившемуся за собственный хвост
Ворваться на небеса
Дабы спасти их от проклятия девственности
И, отмахиваясь от ненужной благодарности
Снова сыграть в эгоизм.
XXVI
Импровизация дель-арте
ПРОЛОГ
Два молодых бездельника заходят с двух сторон
Два скучающих пажа
Появляются из-за двух настенных ковров
Кланяются друг другу со всею любезностью
Первый берет второго под руку
Едва касаясь пальцами рукава
И они идут, ступая в такт
По трухлявому деревянному настилу
Строя отвратительные гримасы
Размокшей, непотребной земле
Так, подражая лордам
Движутся они по кругу
(Увы, у сцены, как и у мира
Как и у любого города
Все же есть края)
Наконец один обращается к другому
И нарочито скучающим тоном
Предлагает ему поразмыслить над загадкой
«Ответьте же мне, - говорит он
(Тут следует десяток титулов;
Второй паж рьяно расшаркивается
Рискуя свалиться в грязь), -
Ответьте, есть ли на свете такой дом
Благополучие и процветание коего
Держатся на дырах?»
Второй паж заливается
По-девичьи звонким смехом
«Шутить изволите, - молвит,
Прибавляя еще с дюжину титулов, -
Ужели возможно такое?
Если бы в дырах был хоть какой-нибудь прок
Разве монеты сыпались бы из карманов?
Если бы дыры знаменовали собою процветание
Неужели пришлось бы мне накануне
Просить свою дражайшую Дженни
Одолжить мне с полфунта белил
Дабы скрыть маленькое
И, смею надеяться, ничем не грозящее недоразумение
Ни с того ни с сего появившееся
В уголке моего рта?»
Он продолжает пожимать плечами
Тогда первый паж сдвигает брови
Как если бы это должно было придать ему
Философствующий вид
И предлагает второму поменяться местами
И узнать ответ на вопрос
Мягко укоряя его за недостаток находчивости
Говорит, бегло перечислив титулы
(Отчего-то, правда, позабыв упомянуть
Герцога Утопийского):
«Ведь нет в мире загадки проще!
И вы согласитесь со мною, дорогой друг
Ибо на дырах –
И только на них –
Держатся благополучие и процветание
Тех домов, порог которых
Мы с вами так любим переступать»
Вновь звонкий смех раздается в ответ ему
Второй паж бьет себя по лбу
И корит за отсутствие находчивости
Почти незаметно подергивая плечами
(Без остроумия – что без шпаги)
Обняв друг друга за талию
Вихляющей походкой
Двое молодых щеголей
Направляются в бордель.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Есть там девица, которую все хотят
Заполучить хотя бы на одну ночь
Схватить ее за волосы
И притянуть к себе
Славится она бескорыстием
Но в то же время непредсказуемостью
И нравом, переменчивым более
Чем у какой-либо другой женщины
Она желанна более всех на земле
Ресницы ее усыпаны золотом
Шея украшена цепочкою
С медальоном в виде розы ветров
Она легкомысленна и ветрена
Привязанности ее преходящи
И все же нет такого безумца
Который не пожелал бы сжать ее в объятиях
Имя ей – Фортуна.
Есть у нее сердечная подруга
Отвергнутая и печальная
От нее отворачиваются в ужасе
Как бы ни была она красива
Никогда не стать ей желанною
Ее ненавидят
Бегут прочь, как от чумы
Дожди повисли на ресницах ее
Она известна как Несчастье.
А за настенным ковром прячется настоятель
Он никогда не выходит на сцену
Не кажет лица
Не подает голоса
Изредка слышно лишь
Как стучат о дубовую столешницу
Кости, в которые играет он без конца
Со своими отражениями
Сидя в комнате с несчетными зеркалами
В калейдоскопе
Это – негласно коронованный Случай.
О подданных его пока умолчим.
МЕСТО ДЕЙСТВИЯ
Нет ничего постоянного в этом борделе
Дуновение ветерка –
И появляется новая стена
Зеркала текут
Свечи оплавляются
Сладость во рту сменяется горечью
Когда размыкаются губы
Но привкус заглушается терпким вином
Взгляд –
И посреди зала встало новое зеркало
Вскрик –
И на одном из портретов затянулся рот
Непостоянство нашло здесь свой кров
Оно пирует в белесых морях
В душных комнатах
На влажных простынях
Дуновение ветерка –
И появляется новая стена
Что, если это было дыхание прокаженного?
ПОВЕСТВОВАНИЕ
Легкомысленная красотка
Вспархивает с колен осиротевшего любовника
Игриво подмигивает
И исчезает за портьерой
Дабы отыскать тайную дверь
Ведущую в другую комнату
Она забыла о нем
О, конечно же, он будет звать ее
Стеная по ночам в чужих домах
Цепляясь за безжизненный клинок
Он будет молиться на нее
Сделает на груди татуировку
Он будет взывать к ней
Проматывая состояние за игорными столами
Закладывая глаза свои, вены, кости, мясо
И, столкнувшись с нею однажды
В темном переулке
Попытается ухватить ее за волосы
Пока она будет одергивать замаранную юбку
Но нет!
Сотнею недремлющих очей
Покажутся несчастному
Блестки на ее платье
Она насмешливо ущипнет его за подбородок
И исчезнет за поворотом
Задев краем рукава
Двух злодеев
Чьи кинжалы по праву могут потребовать
Плоти неудачливого игрока
Видно, само Время
Плененное некогда золотым взглядом красавицы
Заключило с ней сделку
Секрет которой известен лишь им двоим
Теперь она может ублажать многих одновременно
(Недостижимая мечта для любой потаскухи!)
Она приласкает каждого, кто приглянется ей
Слившись устами с первым
Правой рукою заберется под юбки второй
Левою ладонью даст ласковую пощечину
Третьему любовнику
Каждый из них невидим для другого
А ее не сможет описать
Даже на Страшном Суде
Под угрозою нависшего пера
Что вырвано из крыла архангела
Ох, ангелы недолюбливают ее
И не зря
Однажды ранней весною
Отпоров замызганный подол юбки
Пустилась она в путешествие
По промозглым и сырым улицам
И случилось ей заглянуть в окно
И сдать свидетельницей
Божественной сцены –
Ангел склонился над колыбелью новорожденного
И готовится поцеловать младенца
Красавица недовольно надувает губки
И, с ноги выбив дверь
Врывается в тихую комнату
Ангел испуганно взмахивает крыльями
И исчезает в окне
Мгновением позже
В печали склоняя златокудрую голову
К ногам древнейшей
И самой юной из ангелиц
Она обвивает его руками
«Зачем спустился ты на землю?» -
Спрашивает ласково
Лучше бы это был тяжелый укор
Она обладает даром ясновидения
Если бы один из множества
Крылатых ее сыновей
Оставил тень своего дыхания на челе младенца –
В мире, недоступном для живых
Стало бы одним падшим ангелом больше
Но оставим их
Пусть хмелеют от святой воды
Которая сглаживает черты до такой степени
Что не остается в них ничего
Что могло бы запомниться
Оставим их
Пусть мотают свой вечный срок в пустынных садах
Считая, что достигли верхов блаженства
Вернемся же снова в Город
К неуловимой красавице
Помчавшейся в тайные покои борделя
Примерять новые наряды
Вот она – солнечный блик
Полоснувший по глазам соперника-дуэлянта
Вот – свирепая валькирия
Несущая к Чертогу Павших
Останки двух юных воинов
Третьего оставляя невредимым
В брызгах чужой крови на поле брани
Вот она – дева морская
Что сжимает в руке
Чудотворный медальон
Имеющий влияние на ветры и волны
И – хвалою звучит грозная канонада
Юному герою
Вот она, подражая его манерам
Подстерегает его за углом
И, стоит ему приблизиться –
Хватает за рукав и привлекает к себе
Делая вид, что не замечает циничной усмешки
Дает обещание не оставлять
Гривою нахальной пленена
Позволяет ему занять место
В средоточии своих прелестей
Она меняется изо дня в день
Оставаясь верной ему
Как только может быть верна шлюха
Он хватает ее за волосы
Заставляя откинуть голову назад
И она заходится в победоносном смехе
Кромсает внезапно отросшими ногтями
Гобелен на стене
Оставляя незамеченным
Тихий испуганный вздох
Раздавшийся из-за другой стороны
Там спряталась ее сердечная подруга
Прикусив губу, чтобы не закричать от наслаждения
Наблюдает за сценой из-за кулис
Ее нутро превратилось уже в рану
А жестокая рука все еще двигается в нем
Высыхают слезы, оросившие лицо и тело
Соль смешивается с кровью
В каждой жиле взрывается мир
И недобрый огонек полыхает
В покрасневших глазах
Она тоже обладает даром переменчивости
Прикусив губу, чтобы не завыть от боли
Погружает в средоточие своих прелестей
Мертвое зерно
Разрастается оно и гниет
Скоро пустит всходы
Что раскроются, пронизывая ее кожу
Обозленными, пламенеющими цветами
Улучив минутку
Когда Фортуна удалится в другую комнату
Отдергивает гобелен
И, будто героиня древнеримской трагедии
Бросается на полюбившийся меч.
Проходит Время
Друг и враг каждого на земле
(На самом же деле – безразличная
И невидимая субстанция
Коей положено течь
Из прошлого в грядущее
Минуя настоящее
И никак иначе
Как положено статуе
Возникать из глыбы камня
А не ваять саму себя
Из пыльных обломков
Как положено зловонной и болезненной розе
Прокладывать себе путь
Из глубин плоти – наружу
Дабы испить воздуха
Исполненного стонов
И подавленных гордостью криков
Не исчезнет она
Сколько бы ни орошали ее
Враждебные металлические дожди)
Итак, время идет
И мы пишем его с маленькой буквы
Испуганная страшным букетом
Бахвалящихся
Насмехающихся
Язвящих роз
Отвращенная поддельной гривою
Фортуна вырывает неверную руку
Из слабеющей ладони
И выпархивает в соседнюю комнату
Ублажать другого посетителя
Взамен нее Несчастье
Подхватывает на руки отвергнутого
И играет с ним в верность
Все больше и больше пьянея
От аромата злых цветов.
Традиции будут нарушены
Если день и ночь
Выйдут на один небосклон
Если смотрящийся в зеркало
Увидит в нем свой затылок
Если на перевернутой монете
Вместо профиля монарха покажется фас
Однако что же творится ныне?
Фортуна и Несчастье на одной сцене
Одна закрывает глаза
Желая изгнать из памяти
Безжалостные контуры язв
Другая льнет к покосившимся губам
Одна поддерживает под локоть
Другая норовит толкнуть, ударить, унизить
Уже не первый год
Сражаются они за эту душу
То любя, то ненавидя ее
А душа не верит в них
И потому –
Грязью на подошвах его ботфорт
Становится Фортуна
Несчастье же, воплотившись в сухом листке
Исчезает из поля его зрения
И он мнит себя листком таким же
Упавшим в корзину ноября
И тянется к небесам
Где по сей день грустит ангел
Которому так и не довелось его поцеловать
Перед невидящим взором
Танцуют запредельные духи
Так же незримо и незаметно
Крадя проклятые розы со щек
Швыряя их прочь, за край света
По-иному и не может быть
Ведь импровизация суть жизнь
А дыхание уже похищено призраком покоя
На возвышенной, на божественной ноте
Завершается спектакль
Падает занавес
За которым, наверное, уже возникли сами по себе
Декорации Рая
Зрители покидают места в молчании
Так им кажется
Ибо оглохли они от собственных рукоплесканий
Расходятся по домам и во мнениях
Верят и не верят
Пытаются заглянуть за обратную сторону Луны
Цинизм воплощен в несчастной планете
Которая не может явить миру другое лицо
И вынуждена довольствоваться этим
Изрытым грехами и мыслями
Следами былого ее величия
О котором ныне никто не помнит
Гроб со странником исчез за краем света
В действительности ли все было так, как представлено?
Отразился ли танец ангелов
В тревожной глубине молочного глаза?
Или новая издевка обрела размах трагедии
Разыгравшись во плоти?
Лишь мертвецам дано узнать это
И все же далеко не каждому из них
Ибо никто не подскажет смазливому праведнику
И злодею, чье лицо слезло с костей напрочь
Дорогу в сердце Чистилища
Где гремит ныне новое торжество
По вине и в честь
Нашего несравненного шалуна!
XXVII
Bо тщете
Если превозмочь мимолетное желание
И вручить свой кубок проходящему мимо пажу
Отдавшись на волю легкого голода
Будто бы за минуту до наступления блаженства
Ощутить себя покинутым
Величественной королевою шлюх
Можно сохранить остроту зрения
Бросив беглый взгляд в сторону
В темноту
Где волнуются изящно подстриженные кусты
Увидеть неясный проход
Доверить шаги свои
Внезапно возникшей дорожке
Почувствовать, как дуновение незнакомого ветра
Ищет себе пристанища
В тщательно завитых инородных кудрях
И, раздвинув влажные листья
Очутиться вдруг в лесу
В мире, управляемом иными силами
Прихотями
Мимолетными желаниями
Внезапными вспышками
Тончайших страстей
В общем – всевозможными вольностями
Что даже превосходят монархические
Под ногами – нетвердая земля
Но не та размокшая, раскисшая
Вызывающая дурные ассоциации
Городская почва
А свежая
Пахнущая не рожденными еще цветами
В черноте своей насыщенная тайнами
Иная
Потерять блеск пряжек
Среди густых трав
Прислониться к дереву
И узнать, о чем оно думает
И окунуть пальцы в девственную смолу
Сбросить инородную эмблему с головы
И почувствовать единство
С тем, от чего отдаляешься
Еще не успев растянуть материнское лоно
С внутренней стороны
Внезапно обостряется зрение
Будто бы исчезает преграда воздуха
И вот – всполох света
Запретного для глаз людских
Появляется на листьях травы
И показывает лицо свое уютная поляна
Посреди никем доселе не изведанного леса
Прислушаться
Затаить дыхание
Успокоить, как непослушного зверька
Что так и рвется вынырнуть из-за пазухи
Сердцу приказать стучать тише
Все чувства собрать в одно
Коему нет названия
И устремить вперед
И увидеть
Взмах тяжелой еловой лапы
Притаившей в себе сырость
И – легкость ткани, опережающей тело
Что ею облекается
Чудо! –
Дриада выступила из тени
На томящуюся без веселья поляну
Дриада припала губами
К цветку, что распустился в полночь
Разорвала оковы, соединявшие его с землею
И воткнула его в волосы цвета дубовой коры
Повела рукою в воздухе, собирая дождевые капли
Дабы умыть нежное лицо
И вот – дюжина кулис
Обнаружила себя меж кустов
Сестры лесной волшебницы
Выбежали на поляну
Взялись за руки
Замыкая круг
И пустились в пляс
Смеясь
Дразня голоса соловьев и водопадов
Реальность не верит в родство с ними
И потому их одежды – ветер
А волосы – древесная листва
Руки – отростки молодых ветвей
А глаза – светлячки, коих таится множество
В полночной чаще
Видение разбивается на пике красоты
Ночь близится к угасанию
Пережив чудесную кульминацию
И, как всегда после таковой
Хочет уснуть
И с утра впервые не болит
Голова у любопытного
Ни свет ни заря
Поднимается он с постели
Забыв дома трость
Спешит в парк
По краям дороги –
Юные парочки
А кое-где и тройки
А где-то – хитросплетенье чертовой дюжины
Но всех их до сих пор
Морит телесным голодом сон
Наблюдатель бежит мимо
К проходу в кустах
Что открылся ему вчера
И гораздо длиннее кажется путь
К вожделенному лесу
Он раздвигает руками все еще влажные ветви
Осторожно
Боясь не потревожить
Не пробудить ото сна
И – повторяется чудо
Шутка Морфея
Не улетучившаяся из памяти
На поляне –
Следы вчерашнего танца
Кружок сочной травы
Будто бы светящейся
Посреди и не без того свежей
Зелени поляны
Здесь вчера пустились они в пляс
Образовав хоровод
Бесконечно бежали вокруг
Одного и того же места
Сказка оправдала себя
Любознательный разворачивается на каблуках
И спешит в город
Дабы там, в духоте стен
Влить в себя проигнорированный вчера кубок
И вновь вызвать в памяти
События минувшей ночи
Вино по-дружески спорит с рубином
Последний заточен в оправу
Первый же – в стекло
Друзья по несчастью
Пальцы обвиваются вокруг блестящей ножки
Стараясь, по примеру короля
Как можно менее прикасаться к ней
Солнце удостаивает своим присутствием комнату
Предлагая редкий шанс
Испытать вино на благородность
Рубин светлеет, пронзенный поздним лучом
Бокал движется вдоль стен комнаты
Легкий занавес – и цвет обретает глубину
Дуновение ветра – и вновь проявляет он легкомыслие
Но что же это?
Вздрагивает холеная рука
Чудом не проронив мимо
Каплю пьянящего зелья
Гобелен поглядел сквозь вино
Глазами покойной маркизы
Рука опирается о стол
Последний глоток, обиженный
Сиротливо плещется в бокале
И накатывают воспоминания
Куда-то исчезает десяток лет
Будто бы ни одна морщина не коснулась
Властного и мистического лица Минервы
Презиравшей сказки о феях
«Да, пусть кажутся они чудесными девами, -
Молвила она, наводя страху на пламя в камине, -
Да, есть меж них королева
С чьей красотою не может сравниться
Ни одна из ныне живущих женщин
Они устраивают свои пиры
И балы посреди леса
И там, взявшись за руки
Ведут хоровод вокруг одного места
И на следующий день вырастает в этом круге
Самая сочная трава
Которую не смеют щипать звери
Но приглядись к ним повнимательнее
Наивный!
Лица, достойные кисти флорентийского живописца –
Это даже не маски
Это плод твоего воображения
Райский плод, оказавшийся гнилым
По-твоему, это амброзия плещется у них в кубках?
Нет – стоячая гнилая вода
Одежды их - из парчи и тончайшего шелка?
Но ведь это же лохмотья
Вышитые лишайниками
А юная принцесса, что улыбается тебе из-за ветки –
На лице ее зияет дупло
А в затвердевшей коже копошатся короеды
Царство иллюзий!
Вглядись в эти руки, что сплелись друг с другом
Дабы не разорвать хоровод –
Корявые крючья
Гляди же! – желтые листья
Осыпаются с голого черепа
Вот королева леса
Прекрасная фея
Плачь же, плачь, жестоко обманутое дитя!
Пусть вместе со слезами
Глаза твои покинет ядовитый сок
Закапанный эльфами
И ты, наконец, прозреешь»
Увы, она оказалась права
Кто знает
Быть может, и ей довелось когда-то
Покинув спектакль, что разыгрывался в парке
Выйти на покинутую поляну
И увидеть танец фей
Но какая-то тень заслонила ей лицо на мгновение
Смахнули ресницы иллюзию
И – дикие ведьмы предстали испуганному взору
В струпьях и язвах
С провалами вместо глаз и носов
С волосами, что сыпались с блестящих черепов
И кубки их обернулись ореховыми скорлупками
А вина – протухшей водою
Крик прорезал собою лесную тишину
И упала без чувств любопытная
Кто знает, так ли оно было
И есть ли смысл
В ее полубезумных речах
Оставим обомлевшего наблюдателя наедине с ужасом
Вон там, по левую руку от него
Волнение пронеслось по изящно подстриженным листьям
Кто прячется за зелеными кулисами?
Страшный бог лесного царства?
Млеющие живые корни, восставшие из-под земли?
Звери, на чьем теле видимы лишь глаза?
Нет
Это парочка, что сплелась в объятиях
На наскоро сорванной
И кое-как расстеленной одежде
Двое молодых проказников
Покинувших торжество
По случаю дня рождения
Скучающего монарха
Всполохи бала
Милостиво разбежались по другим местам
Ни взблеска, ни звука
Лишь тихий шепот
И в ответ ему – не то смех, не то стон
Привычное действо
Выращивания рогов на пустой голове
Венчающей собою тщедушное тело
Что веселится в двух шагах отсюда
Мимолетное соединение в ночном саду
Таком обыденном и знакомом
Тщательно изученном и изведанном
В поисках укромных мест
Но! – обманчивость реет в низких облаках
Древесная дева, разорвав хоровод
Прикладывает палец к губам
Остальные прислушиваются к ее мысли
И, уразумев, игриво потирают ладони
Первая дева свистит
И на дрожащий влажный листок
Выезжает карета из ореховой скорлупы
Запряженная четверкою ночных бабочек
Сестры, смеясь, садятся в нее
Первая командует: «Вперед!»
И веселая колесница катится по волшебной траве
Расплескивая росу
И вот цель уже близко
Девы покидают скорлупу
И ночные бабочки уносят ее в небо
Щекоча кончиками крылышек
Новорожденную луну
Взявшись за руки и подскакивая при каждом шаге
Феи бегут по сброшенной одежде
Уцепившись за косточку на щиколотке
Взбираются на согнутую ногу
Хохоча и перекидываясь остротами
Время от времени прикладывая пальцы к губам
Пускаются в путешествие
По полуобнаженному телу
Едва не соскакивая вниз, в траву
Когда его пронзает дрожь
Пару раз он едва не задевает их рукою
Но они успевают спрятаться
Меж складок наполовину спущенных панталон
И, улучив новый момент невнимания
Соскальзывают вниз с острого колена
И, вновь образовав хоровод
Танцуют вокруг средоточия наслаждений
Затем каждая примечает себе место
И они по очереди танцуют на нем
А после, выдохшись, измотавшись
Спускаются обратно на землю
По рукаву белой рубашки
Замаранному в свежей траве.
Красавицы текучих зеркал
Оказываются ведьмами при дневном свете
Уродливая старуха перебирает пальцами
Спутанные сизые волосы
Пытаясь уложить их в подобие прически
Во время вчерашнего ночного веселья
Где-то исчезла ее шпилька
Ведьма умудрилась заронить ее
Вовнутрь тела
По которому они вчера гуляли
Время от времени шевелится внутри проклятое украшение
Увеча лицо обладателя
Пока еще только гримасой боли
Но он спасается шаткой верою в меньшее зло
И берется за тот из клинков
Коим владеет непревзойденно
Девы в летящих одеяниях
Сходят с ублаженного тела
И, соскользнув с колена
Вместо земли
Ощупывают босыми ногами
Грубые деревянные доски
Их поймали
Их соблазнили рукотворным золотом
Каждой – по нескольку звенящих портретов владыки
Коего стоит прославить
И они вновь берутся за руки
И пускаются в пляс
Подскакивая на каждом шаге
И рассказывают скабрезную историю
Мелодичными голосами
Пока зачинщица
Бесстыдно задирает юбку перед лицедеем
Приходит конец слабовольному терпению
Удачно совпав
С едва видимой телесной кульминацией
Прославляемый
А точнее – ославленный
Медленно поднимается с места
Повесив на подлокотники
Холодность и терпение
И встречается лицом к лицу с наглецом
И, бессилен поймать его на фальши
Или клевете
Вытягивает из ножен уст
Рапиру, обломанную у самого эфеса
Удар парирован донельзя отточенным клинком
Единственной фразы
Неуклонный занавес
Разделил собою два волнующихся моря
Испуганных фей
И тайком восхищающихся зрителей
За Проливом нарастает беспокойство
Новая сплетня поселилась на языках
Вытеснив с них все остальные
Победитель – в опале
В редкий момент одиночества
Отдает идеи на немилость свечи
Раз уж их нельзя предать забвению
Пляска распутниц
Находит последнее отражение в пляске огня
В пляске тщеты
Далеко за океаном
Среди тех, кто не изведал
Горечи остроты
Бытует поверье
Съешь сердце врага –
И обретешь его доблесть и силу
Что ж, быть может, далеко отсюда
Искажаются пространство и время
И законы запечатлевают себя сами
На вероломных океанских волнах
Только здесь все по-иному
Пламень, пожравший тысячи идей
Кричащих
Мертворожденных
Дерзновенных
Так и остался глупым
Все, что в силах его –
Проглатывать, не чувствуя вкуса
Уничтожать все без разбору
Парой лет позже
Этим неоспоримым достоинством
Воспользуются крючковатые пальцы
Злодейки, коей нет оправдания
И шедевры отправятся на костер
И пепел осядет на дырявых башмаках нищего
Так оно и случится
В грядущем
Которое крадется вдоль стены
Но так и не смеет проникнуть вовнутрь
Испуганное плачущими музами
Что ж, им не откажешь в смелости –
У них нет плоти
Такой, как эта
На которой танцевали феи
Теперь так хорошо видны поляны
На которых веселились они
Круги сочной боли
Которою брезгуют поживиться
Уста последней потаскухи
И потому ее кудрявая голова
Ныряет вниз
В темноту меж стонущих ног
Дабы спастись от муки созерцания
Тщета
Тщета
Обломана шпага у самого эфеса
Глаза, впитавшие в себя
Спокойное гложущее пламя
Ныне застилаются моросью
Тщета
Кулисы колышутся
Как если бы обрамляли вход
В некое тканевое лоно
Лицедеи рассержены на время
Они жаждали бы его растянуть
Как заслон девственности
Когда истязатель желает подольше
Насладиться болью другой стороны
Нет времени поменять одно лицо на другое
Аплодисменты сменяются свистом нетерпения
В спешке плавятся личности
Высокомерие подливает масла в огонь
Тщета
Тщета
Слышен топот уродливых ног
По краям средоточий сочной боли
В карете уезжает мегера
Исполнившая свой долг
Накормившая вечно голодное пламя
Чужими мыслями
Которые ей не постичь
Образы дерутся и мечутся
Падший ангел успевает стянуть
С господа парик
Россыпью стигмат
Изъязвлено тело его сына
Погибнувшего зря
Любовника неверия
Имя ему –
Тщета
Мастер, почуяв дуновение ветра
Позволяет себе вздохнуть глубоко
Не боясь, что тяжелый воздух
Заполонит собою легкие
И заканчивает раму
Начатую в первом году эры
И на портрете прорезаются живые глаза
И загорается живое пламя
Не глупый факел не оправдавшего себя рассудка
А то пламя, что дышало все время
В молчавшем огарке высокой свечи
Задуваемое непониманием
И наскоро состряпанным презрением
И надуманной ненавистью
И чертовой дюжиной других убогих чувств
Загорается на мгновение
Чтобы зажечь тысячи других свечей
Неразрешимым, на первый взгляд, вопросом
Но – завершается рама
Руками того же самого мастера
И затихает пламя
Во тщете
Если верить тому
Кто зажег его когда-то
Но мы слишком не желаем ему покоя
И потому выбираем недоверчивость.
XXVIII
Вина
Повелитель бесконечности заточен внутри ореховой скорлупы
Так шторм бушует в застывшей смоляной капле
Так дух гирканский беснуется внутри сосуда
Но и им не под силу выразить
Идею такой тесноты
Лев закусывает удила
И сдавленно рычит
Ибо если бы вся мощь его голоса
Вырвалась на волю –
Вмиг пал бы он бездыханным
Не доведя замысел до конца
Повелитель бесконечности
Мнит мир ореховой скорлупою
Бессменный советчик его – свеча
Лист бумаги – подданный
Всегда готовый подставить спину
Чернила – кровь
Родившаяся из закона о праве первой ночи
Корона же – обруч невидимый
Он находится внутри головы
Мантией стала распахнутая рубашка
А скипетр – ах, скипетр! – покоя ему не дает
Всем видом щекочет своим
Платоническую, бестелесную Музу
Качаясь из стороны в сторону, подобно маятнику
Подсказывает идеи и сам же страдает за них
Украшаясь молочной амброзией
Эликсиром вольных богов
Стремительно перо, будто молодой сатир
Чертит дерзкие шаги свои по бумаге
До невозможности ускоряя бег
Чудом не оступаясь
На острых оконечностях букв
Но мысль еще более быстронога
Как юная нимфа
Что жаждет восторгов
И потому не спешит побежать по воздуху
Но топчет землю прелестными ножками
Ибо земля суть плоть
А нимфа тоже не бесплотна
Тысячею образов брызжут камешки из-под ее ступней
Но широкие шаги фавна взрываются словами
Вот – кончается тропа, а за нею – обрыв
Пропасть
Пустота и величие воздуха
Покровителя эфемерности
Врага плоти
Нимфа разворачивается и бежит в пещеру
Чей зев темнеет в стороне
Желает скрыться там от преследователя
Но нет! – он проявил хитрость
И уже ждет ее внутри
Нимфа схвачена
Вот она уже лежит на прохладном камне
В смехе пульсирует пронзенное лоно
Триумфально смеется сатир
Мысль поймана
Воплощена в дерзком слове
А слов таких – легион
Щеки Музы пылают
Подобно розе Ланкастерского дома
Не от смущения –
От гордости зарделась она
И от вожделения
Она проникает в сознание творца
Встает перед мысленным взором
Принимая одну из поз Аретино
Черное и белое на его пальцах –
Равная честь для нее
Улыбка, завершающая удавшийся замысел
И дыхание, что подобно агонии –
Две равно достойных мантии
Крепчайшее ругательство –
Будто поцелуй возлюбленного
Запечатленный на ее руке
Грациозно изогнутыми губами
Дриады выскакивают из деревьев
Где дремали голышом
Наяды, омыв средоточия страсти
Покидают свои ручьи
Любое желание провоцирует погоню
Вдумчивым неистовством охвачен повелитель бесконечности
Но вдруг один из его подданных
Отказывает ему в служении
«Уж более нет сил», - говорит на последнем издыхании
Повелитель разъярен
Нимфы, смеясь
Помчались прочь от обескураженных фавнов
Чьи ноги вросли вдруг в землю
Нежно изогнутые губы
Разрождаются раскатом крика
Черный эликсир кончился
Повелитель отдает приказ
Но его взору предстает эликсир красный
Бесполезное вино
Которому не повинуются перья
Это – вина шаловливой Музы, что извела его
Вселилась в дыхание
Сделав его прерывистым
Скипетр отполирован до блеска
Ценою королевского голоса
Но – простительна вина
Хотя несколько нимф все же исчезли навсегда
Затерялись в тенистых зарослях
И сатиры бросились за другими
Никто не задохнется сегодня
Никому белое не застит глаза
Это обещает свободолюбивый правитель
Чьи руки увенчаны следами
Самых поощряемых в его королевстве трудов
О, верные слуги, без коих король одинок!
Если бы не было их рядом
Если бы не были они готовы
В любой миг поддаться его ласке
Или приливу злости
Разорвалась бы скорлупа, знаменуя хаос
А меж тем то, что происходит внутри нее
Воистину любопытней
Того, что вне
Того, что не находится во власти
Повелителя бесконечности.
Но лев устает метаться в клетке
Нимфы и сатиры
Настигнутые внезапным желанием сна
Падают на землю
Утихомиривается нервная зыбь
На глади черного океана
Растрепанные перья застывают
Ночь крадется ко всем
Муза треплет творца по мягким кудрям
И тоже уходит на покой
(Что же ей теперь приснится?)
Можно обратиться к дружбе вина
Но есть место лучше таверны
Лучше дна кубка
Которого не видно за толщею вина
И потому творец смывает с рук
Следы своей несдержанной доблести
Дабы не оскорбить их видом
Львицу, у чьих ног
Предстоит ему лечь
Обманывая себя иллюзией блаженства
Весь мир испивает она
С причудливо изогнутых губ
Не замечая, как мир этот становится ею
Или нет – замечая, скорее
Но не обращая на это внимания
Другая рука, из плоти и крови
Ласкает темные кудри
Пальцы застыли на изгибе листа
Глаза встречаются с другими
Она хочет, дабы он блистал перед нею
С короною гениальности, заметною для всех
У кого есть хоть толика ума
И мастерство ценить остроту клинков
Губы размыкаются, но не для поцелуя
Она внимает ему, и она – бесконечность
Но, увы, не та, над которою он – властелин
Этой ночью пламя свечи
Невзначай упавшей на пол
Побежит по нему легким ветром
Не раня, не язвя
Ореховая скорлупа расширилась
До размеров комнаты
Где наслаждаются беспокойством
Король и девица
Для которой он не желает роли фаворитки
Но желает возвеличить ее
И короновать руками восхищенных подданных
Он бежал за нею недолго
Роковой красоты сатир
За простою речною нимфой
И вот – настиг
И вот – пронзена
Пусть и не впервые
Ему все равно
Повелителю бесконечности
Или же это очередной обман?
Не она ли нынче – королева
А он – ее подданный
Фаворит, коему грозит время
И ее непостоянство
Но даже эта черта
До безумия любима им
А она, выкричав всю душу у него в объятиях
Одернет плечи и юбку
И уйдет прочь
Сменив мысли и чувства, как мантию
Пойдет гулять по улицам и рукам
Пока повелитель бесконечности
Будет метаться в ореховой скорлупе
Мир снова сузится
Рука в мыслях о ней
Потянется
К перу
И – не пройдет и часа
Как королева получит весть
Слишком груба тонкая чернильная линия
Для слов, что начертаны ею
Королева прочтет
И, зевнув, отправится спать
Пока он будет кричать у нее под окнами
И небо будет обрушивать на него потоки слез
Желая, чтобы он замолчал
Она накроется одеялами с головой
А с утра неверной рукою
Набросает ему пару сдержанных строк
И он нежно упрекнет ее
В том, что ее сердце
Неспособно объять бесконечность
И потому тем сильней ее вина.
Повелитель предоставлен самому себе
Комната обрела размеры бесконечности
Ибо он не видит дальше двух ярдов
Какая-то молчаливая нимфа
Из тех, что умерли
Не познанные сатирами
Явилась к нему накануне
И. сдавив одну грудь
Уронила каплю молока в кричащий глаз
И теперь ему принадлежит вся бесконечность
Слепой
Может считаться повелителем ночи
Глухой –
Деспотическим покорителем звуков
Рассыпалась ореховая скорлупа
Со всех сторон подступают тени
К трону, вознесшему на себе короля
Все вокруг – его подданные
Завесы сплетничают друг с другом
Сотворяя нелицеприятный портрет
Впитывая тошнотворные запахи
Запоминая их надолго
Смеются подлокотники под побелевшими руками
Сверкая, рассмеялся пол
В смехе этом – не его вина
Вина
Вина
Требует повелитель бесконечности
Но столь медленно разносятся в ней звуки
Вина!
Но – смеется бутылка, выскальзывая из пальцев
Льется в бесконечность –
Не в горло –
Кислый эликсир
Разъярен бессильный повелитель
Отверженный
Изувеченный второю из своих доблестей
Но первая все еще ярится в нем
Нет вины на его Музе
Ибо она не откажется от него
Она вскормлена иными воззрениями
Она ласково треплет останки мягких кудрей
И заглядывает ему в лицо
Тщась разглядеть пожар Геенны
Во мгле умолкшего озера
О, еще не мертв он
Завистники лгали
Еще не мертв!
Хоть и кровь сворачивается прямо в жилах
От отвращения к самой себе
Плачет, гния, и рвется наружу
С иными жидкостями
Рвется покинуть проклятое тело
Украшенное тысячью
Навеки въевшихся в кожу драгоценностей
Но ведь есть иные эликсиры
Не менее горячие
Не менее алые
С трудом раскрываются уста
Все еще хранящие
Оттенок былой красоты
В изувеченном
Но все столь же неповторимом изгибе
Самого хищного рыка
Грознее
Тревожнее
Зловещей
Повелительней
Неотступнее
Разъяреннее
Величественнее
И громче –
Хриплый, надорванный шепот:
«Вина».
XXIX
Тернии
Покинул раму усталый король
Не осталось сил махнуть рукою
Впрочем, как и всем остальным
Удалился под сень балдахинов
Где ждет его несчастная гетера
Что уже начала сомневаться в своем искусстве
Монарх ушел
Ничего не изменилось
Бесталанная тень
Соринка в уголке глаза
Пущено на воду королевство
Не может быть иначе – ведь это остров
Но пущен он на воду дважды
Колышется на неверных волнах
Ибо небеса всегда готовы укрыться свинцовыми тучами
А на каждой из них
Рады примостить свои скучающие задницы
Импровизированные ангелы
Горе-хранители королевства
Перебивая друг друга
Смеясь и показывая языки
Попеременно дуют на море
Колыша
Волнуя
Раздражая его
Не знает несчастный остров
Куда ему деться
Неприкаянный
Отданный на волю вероломных существ
Как властелин его отдан им на посмеяние
Как на чужой шахматный бой
Как на изнасилование незнакомки
Смотрит он на них
Сквозь пальцы правой руки
Пока левая лениво поигрывает скипетром
Пусть золото – мягкий металл
Но жезл слабеет, как увядший стебель
В его пальцах
Поникает
Но он, веки прикрыв
Забывает о нем до утра
Тщедушная спина его
На поверку оказывается широкою
А как же иначе –
Ведь столько интриг возникает за нею
Столько полуправдивых историй
И козней
И взрывов едкого смеха
В немилости похорошел возмутитель спокойствия
Взволновав застоявшийся воздух таверны
Своим неожиданным
И долгожданным появлением
С лаврового ложа вскочил сонный приятель
Почувствовав знакомую
Острую оживленность вокруг
И тлетворную свежесть
Отголосок развращенности
В залихватски распахнутой настежь двери
Ах, беспокойно ворочается во сне король
Нервными шагами бродит собственное сердце его
Вокруг сознания
Ах, на беспокойство обречен несчастный
Повернувшись к миру спиной
Не слышит взрывов смеха за нею
Новая шутка возмутителя спокойствия
Новая стрела в одряхлевшую задницу
В таверне становится тесно
Как в недавно еще девственной щелке
Тесно от запала
Но это – лишь прелюдия к озорству
Едва начавшая портиться душа
Глядит из двух расширенных зрачков
В озера, на дне которых
Скрыт секрет вечного беспокойства
Почивший на лаврах сглатывает уверенную догадку
А возмутитель спокойствия подтверждает ее
Предупреждая подпорченную душу
Впрочем, облекая ее тлетворным обаянием
Являясь королю во снах
После которых голова тяжела
А антипод ее легок
Шельмецы пускаются
В привычное путешествие по закоулкам
Роняя жемчужины шуток
На грязную мостовую забвения.
Меж волглых стен зараза пронеслась
Брезгливец-щеголь успел отскочить в сторону
Спасшись от водопада нечистот из окна
Отряхнувшись на всякий случай
Следует за ним приятель
Закоулки складываются в знакомую картину
Из темноты сверкают глаза
И скалятся рты
И завлекают разверстые щели
Второй шельмец
Проверив на всякий случай мошну
Рвется в каждый темный уголок
Рыцарь без страха и упрека
С выкованным на славу копьем
Однако же первый одергивает его каждый раз
Странным стремлением этим себе изменяя
Будто не забыв, что не потеряно то время
Что потрачено на укорачивание жизни
В ярящейся, смеющейся, сочной пасти
Неистовый пожимает плечами и нехотя соглашается с ним
Вот уже и таверна перед ними
Щеголь заходит, рыская глазами в полумраке
Отчего полумрак вливается в них
Вытесняя привычную синь
И заменяя ее тревожной чернотою
Проводит ладонью в воздухе
Почти веря в то
Что сможет отодвинуть завесу пьянящего дыма
Уж начинает кружиться у него голова
Комната, демонстрируя себя
Вертится перед его внимательным взглядом
Шаг вперед
И –
Так тело мертвое всплывает из воды –
Появляется перед ним лицо
Идеальное в каждом остром угле
Но все же есть в нем что-то увечное
Изъян его – улыбка
С трудом размыкаются губы
Издавая приказ о милосердии
Оградить от проклятия трезвости
Подпорченная душа
Молчаливо обнимая худые плечи
Намеренно теряет себя в клубах дыма
Щеголь не может не быть милосердным
В голосе его, тихом и вкрадчивом обычно
Прорезается сталь
Так исчезла синь из глаз
Приказ летит, подхваченный клубами дыма
Летит к слуге
Единственному безмятежному обитателю мира
На этот вечер четверо шельмецов
Спасены от проклятия трезвости
Бегут нестройною стаей меж домов
Рыцари изъяна
Земли не видя под собою
А душу оставляя за углом
Пряча в карман
Засовывая в туфлю
Ведь шельма та прилипчива весьма
И невзначай ее не бросишь в лужу
Бушует подпорченная душа
Похваляется перед чужими дверями
Пока остальные стоят в арьергарде
В двух ярдах позади
Но чужие двери таили за собою будничную опасность
Разъяренный фехтовальщик
Бросается на подпорченную душу
Едва стоящую на ногах
И пронзает тело, в котором она тлеет
Юная кровь
Мешается с грязью и нечистотами на мостовой
Идеально лицо возмутителя спокойствия
(Горние скульпторы лепят с него остроту)
Безупречно
Но подпорченная душа, покидая тело
Проносится мимо
И – сдувает с лица красоту
Нет – сдирает
Невольно
В последний раз взрываются чувства
Меж волглых стен пронесся нежный зов
Но – кровь свернулась
(Хоть и грязь меж тем
Течет все так же, как и нечистоты
Меж плит, в себя агонию впитавших)
В предательстве своем
Возмутитель спокойствия был милосерден
Роза не успела посвятить ему все лепестки
Истлело лишь несколько
Уходит под воду мертвое тело
Заволакивает сцену сумрак.
Мягко лавровое ложе
И можно поверить, что жизнь осталась внизу
На земле, где распутица
Или распутство?
Слова утрачивают смысл
Для того, кто призван ими играть
Лень вкралась в щеголеватые жесты
И небо, ленивое настолько
Что не дает себе труда прикрыться облаками
Смотрится в его глаза
Он протягивает руку в сторону
И – хватает за подол юбки
Проходившую мимо Музу
Усаживает ее к себе на колени
И что-то шепчет на ухо
Она отшучивается ничего не стоящей идеей
Говорит ему, что он ошибся
Что она – не для него
Но он играет с нею и не позволяет вырваться
Тогда, чтобы от него отделаться
Она рассказывает ему нечто блистательное
Нечто отнюдь не новое
А он этому и рад
Кончик пера легок, как и мысли
Идеально выведена строка
И все так же мягки лавры
Что ж, сегодня он ненадолго отвоевал Музу
Смех разбился выпавшею из рук бутылкой за его спиной
Он отводит взгляд
От лица, на которое недавно
Смотрел с восхищением
Дабы нынешний вид его
Не спугнул синевы глаз
Не всколыхнул бы два чистых, прозрачных озера
На дне которых – один лишь ил
Возмутитель спокойствия оказывается вровень со щеголем
Улыбка – трещина на лице
Очередной изъян
Увечье, смеющееся над самим собой
Над тем, кто, вместо того чтобы почивать на лаврах
Неистово бродит меж терний
Кровь, привычно алая в начале пути
К концу мутнеет, сворачивается
Распространяет зловоние
Безжалостность пишет ею свою прозу
Ярость
Ненависть
Рок
А возмутитель спокойствия продолжает слагать рифмы
Не признается
Ох, не признается почивший на лаврах щеголь
Что и у него на безупречном теле
Есть кричащая язва
Носящая самое простое на свете имя
Трещинами пошло лицо
С которого бежали белила
От постоянных улыбок
Ему ли не смеяться теперь
Подумать только
Его решили сделать рогоносцем
Его! –
Ах, такая глупость не могла прийти в голову и пажу
Можно сражаться за шлюху
И за королеву
И шлюху
Равно как и королеву
В конце концов, можно поделить
Музу же – нельзя
От беззвучного, незримого смеха потрескалось лицо
Ах, шутить умеет череп
Смеяться во все тридцать три зуба
А полнокровный красавец
Прячется за юбками чужих муз
Позор!
Не содрогнулись бы плечи у спящего короля
От того, что его так высмеивают
И после длительного сна
Была бы голова его легка
А антипод ее – тяжел
Это возмутителю спокойствия отказывает зрение
Что же слепо небо, отразившееся в глазах щеголя
Так слепо, что уже не замечает творящегося вокруг
Так слепо, что верит в смерть того
Чьи дерзкие шутки
Не раз заставляли его
Дрожать от возмущения
И трепетать от сладострастия
Но нет покоя
Нет покоя от него
Сойтись бы им всем в главном амфитеатре Геенны
И, сбросив одежду
Внимательно изучить тела друг друга
У каждого найдется язва
Взывающая к нему
Крещенная им
Им же и нанесенная
Нет от него покоя
На костыль опирается он с не меньшим изяществом
Чем на трость
Пусть бегут румяна со щек
Жуткой прикрасою станет улыбка
Столь же жуткою и чудесною
Как самое простое на свете имя
Вышитое неугомонными Парками
На наших телах
Что ж, пусть вышивают
Пусть тянут нить из язв
Которые мы прячем
Но лишь бы не довелось им переусердствовать
Уколов иглой своею – сердце.
XXX
Сновидение Музы
Потянуло гарью в молочных облаках
Пар обратился в дым
Проснулась от реальности полупрозрачная дева
Вздрогнув на ложе из мечты
Проснулась, почуяв горелое
Тревожно вспыхнули глаза
На лице, которого никто не видел
Повела плечами, будто бы от холода
Хотя испарина укрыла ее от жары
Огляделась по сторонам, ничего не видя
В предательских облаках
Искра вылетела из-за рваного края
Ее полоснув по щеке
Вскрикнула дева
Облачному ложу передавая дрожь
Дернулось оно в лихорадке
Породив внезапную волну
Облачная дева упала на землю.
Вновь заснула, попадая в реальность
Из горнего мира
Заснула, открывая глаза
Чтобы принять в них панораму
Далекого тревожного неба
Под пальцами высохла роса
Холодная трава оттолкнула тело, им брезгуя
Заставляя его выпрямиться во весь рост
Оказалась посреди сада
Шаг влево
Шаг вправо
Молоко
Ничего не видно
Здесь глаза и не нужны
Проплыла мимо
Как в прелюдии к ночному кошмару
Немая куртизанка
Из рукава вырвался призрак поветрия
Едва гостье не бросившись на лицо
Скрылась за качнувшимся кустом
(Оттуда вспорхнула птица)
Здесь глаза не нужны
Проклинает гостья свое зрение
Запечатлевшее образ
Что должен был сгинуть во сне
Немоту полусгнившего рта
Вялость высосанных грудей
И следы нечистот на подоле
Лицо, смеющееся не устами –
Иной дырою
Незваной
Разверзшейся точно в центре
Лучше выколоть глаза сразу
Укрыть повязкой, сорванною со смертельной раны
Лишь бы не видеть ее
Чужестранцем быть в пугающем черном крае
Слепцом-пилигримом, пробующим неизвестную тропу
Что на поверку окажется трясиною
Взявшись за руки, бегут по траве бледные эльфы
В рваной одежде
И с разорванными лицами
Хохоча немой грудью, проносятся мимо
Едва держась на искривленных
Изогнутых ногах
Улучив момент, когда опустеет тропа
Гостья выскакивает из-за куста и бежит вперед
Там нет просвета
Туман сомкнулся за ее спиною
Она чувствует, что глаза ее
Подобны ленивым маслинам
Но ведет себя так, будто их нет
Нет, не идет наощупь
(Кто знает, что именно
Потянется к протянутой в неизвестность руке?
Не останется ли в ней навсегда
Чье-то лицо
Опавшее
А вернее, отброшенное за ненадобностью?)
Иные чувства ведут ее
Обоняние обострилось донельзя
Гарь
Это гарь впереди
Как во сне, что низверг ее с горнего ложа
Реальность продлится
Пока не закончится сон
Развязкою
Дабы за нею последовал занавес
От волнения, как девчонка, обкусывает ногти
Скоро превратится в Лавинию
А за бесчестием дело не постоит
Вон – тень маячит впереди
Находится в постоянном движении
Нерезкий силуэт
Уверенно ступает сквозь туман
Еще немного – и сомкнется мгла
У него за спиною
Поглотит его вертикальная волна
Промозглого моря
Раскинувшегося на суше
Надо спешить
Идти за ним
За кошмаром, который неявен
За тем, кто обещает несчастья
И о них молчит
В неясность идти, отрекаясь от зрения
Он ступает уверенно
Как по собственной раскрытой ладони
Она – за ним
По пока еще длящейся линии жизни
По тропе, которая на каждом шаге
Может окончиться обрывом
Туман приобретает форму сгустков
Застоявшегося молока
Силуэт впереди покачивается
Камешек подвернулся под ногу
Раздраженно отброшенный тростью
Пролетает мимо девы
Едва не задевая по лицу
Коридоры кустов иногда
Сменяются коридорами плоти
И статуй
Но это – лишь предлог
Чтобы попасть из места в место
Из зрачка в зрачок
У тени, идущей впереди
Покосились плечи
Будто бы корни невидимыми развратницами
Прорвали землю
И схватили его за полы камзола
И потянули к себе
Вниз
К забвению
Но – он отмахивается от них усталой рукою
Случайная ветвь соприкасается с ладонью
И так в ней и остается
Ахает дева
Но идет за ним дальше
За искореженной тенью
Что вот-вот упадет
Но – не смеет ее поддержать
Взять за руку
Указать путь
Ибо пути не знает
Так нельзя окрикивать слепца
Гуляющего по краю пропасти
Так нельзя пытаться увидеть будущее
В глубине мертвеющего глаза
И, ужаснувшись, выколоть его вон
Так нельзя наложить дрожащий палец
На красноречивые гниющие уста
Как ненужный ангел-хранитель
Идет она следом за ним
Вынужденно замедляя шаг
Все сильнее запах гари
Искры мечутся в воздухе
На мгновение образовывая корону
Над головой, укрытой чужими кудрями
Гривою мертвого льва
Дым рассеивается, не зная милосердия
Ахает наивная дева
Сама себе откусив руки до локтей
Лавиния претерпевает ритуал бесчестия
И предательства
Значит, не был иллюзией запах горелого
Запах живой плоти листов
Умирающих на медленном огне
Искореженный силуэт палача
Реет скорбной тенью на эшафоте
Рука, к коей прикладывались фурии
Язвящими устами своими
Держит дрожащий листок
Со следами дерзкого
Остроугольного почерка
Кричит обесчещенная муза
Но –
О Лавиния! –
У нее вырван язык
Очередной листок исчезает в огне
Там – смеющиеся эскизы
Тлеют
Чернеют очертания
Некогда блаженствовавших тел
Падает муза на колени
Молит небеса о слепоте
Но нет
Кажется, может одним взглядом пронзить она
Все существующие вселенные
Беспощаден палач
Беспощаден любовник
Беспощаден творец
Как отец, предающий смерти детей
Как тиран, отправляющий на посмеяние
Преданную любовницу
Тысячи слов
Зашиты в подол вдовьего платья Вечности
Горят стихи
Горят по его желанию
Лучше бы он сошел с ума
Метался бы в горячке
Не помнил бы собственного имени
Простейшего
Сладчайшего
Чем отправил бы Музу на костер
Слезы ее застывают
Испаряются в воздухе
Снедаемые языками пламени
Наяву разносится по Парнасу
Запах гари
Горелого мяса
В которое обратил он поэзию
Свою собственную
Изменник
Отступник
Предатель!
Она стонет, не в силах извергнуть ни единого слова
Она заносит руку для пощечины
И – ладонь разбивается об изувеченное лицо.
Потянуло свежестью в молочных облаках
Дым обратился в пар
Сон покинул жаркое чело полупрозрачной девы
Тихо покачнулось ложе из мечты
Мягко вспыхнули глаза
На лице, которого никто не целовал
Влекомая непонятным порывом
Соскочила с ложа
Босыми ногами коснулась облаков
Принявших вид мостовой
Деревянного настила
Размытой земли
И травы, орошенной последствиями
Одноактной феерии во плоти
Заволновались ртутные небеса, порождая ветер
А тот понесся, подталкивая ее в спину
Скорей
Скорей
Там, впереди
Предчувствия разрывают бесплотную грудь
Смеясь и плача, как безумица
Муза бежит туда, где просвет
Дыра в целомудренных облаках
Где компания бессмертных остроумцев
Встречает новую тень
Он ворвался
Долгожданный
Непрошеный
Непременный
Без боли расцветает на лице
Жутковато-прекрасная улыбка
От морового поветрия
Что никому не причинит вреда
Развеваются темные кудри
В глазах вспыхивает Геенна
На устах – влюбленность серафима
Пылающий оставила след
Четь при музе, хотя не невинна
Ах, давно не невинна она!
Как могло ей присниться подобное?
Будто смертная, дева боится
Столь знакомого дерзкого взгляда
В коем все же – опять новизна
Он ворвался
На небо ворвался
Будто небо – женского рода
Будто это – невинное лоно
Пусть и знало тысячи душ
Всех отчаянных остроумцев
Все ж, его не познав, оно было
Девственно, будто юная муза
Что, припав к плечу школяра
Шепчет нежно-наивные строки
Ему в ухо
Сон подделкою оказался
Смехотворный костюм маскарадный
Сброшен с гордо расправленных плеч
(Он придумает тысячу новых)
Снова он обманул всех вокруг
Как дух зеркала, испугавшись
Гладь серебряную разбил
Вот – пролог к многоактной драме
Что не кончится никогда
Обесчещенная и счастливая муза
Будет зажигать свечи в ртутных небесах
И вести непрекращающиеся разговоры
С возлюбленным поэтом
Играя словами на языке
Да, она снова облечена даром речи
И она смеется
Смеется
Смеется
Любуясь своим отражением в его глазах
Теперь она в нем уверена
Как могла она подумать
Что поэт отдаст на закланье собственные стихи?
Что безликим святым станет гений,
От щекотки чьего пера
Небеса заходились в плаче?
Она смеется облегченно
Свечи догорают
Один из множества вечеров подходит к концу
Поднимается с кресла поэт
На миг
Блеск Геенны в глазах его
Подергивается теменью бархатных век
Черный локон игриво соскальзывает на чело
Муза провожает его легким кивком головы
И протягивает руку для поцелуя
Незлобиво потешаясь над традицией плоть носящих
Только нет у нее руки
И обрубок опять кровоточит
Туман сомкнулся за его спиною
Сцена предоставлена ей
Там мы ее и оставим
Ибо лица ее смертным не видно
Что было сном, а что явью –
Не ответит Аллегория
Лениво чистящая ногти в стороне
Горело ли мясо листов? –
Не узнать нам
Шаловливые ветры унесли прочь все запахи
Никто не поддержит и не опровергнет нас в догадках
Не возьмет за руку
Не укажет путь
В нашей воле распахнуть глаза
И осторожно отойти от края пропасти
Или же –
Сорвать повязку со смертельной раны
Нанесенной нам поэтом
В самое средоточие боли
Сорвать ее и, повязав ею глаза
Дабы не вытекли они прочь
Вместе со следами восторга
С криком невыносимости удовольствия
Броситься в бездну
Что носит цвет его глаз.
XXXI
Созерцания
Каждому взору – своя слепота
Вот – с раскрытой ладони
Внезапно снялось облако пудры
Посмеиваясь неслышно
С едва скрываемым озорством
Душистое
Белое
Беззлобно дразнящее
Застило глаза
Отрывая их от секрета
От чего-то чертовски любопытного
И манящего
Легковесного
И не суть важного
Но все же – щекочущего
Но все же – желанного
Так опадает штора
Из-под носа уводя прелестную картину
Так шлейка соскальзывает с плеча за ширмою
Да, истинно каждому – своя слепота
Вот – взвился песок из-под носка сапога
Больно впившись в глаза
Тысячью мелких гарпиевых когтей
Разя и жаля
Раня
Лишая спасительного известия
О местонахождении шпаги
Боль длится недолго
Отпускает через минуту
Но – схлынул жар дуэли
Кульминация вскрикнула незамеченной где-то в стороне
Азарт оледенел
Противник уже далеко
Хитрец
Поразивший двух бессменных дозорных
Скрылся за углом
Оставив по себе нахальный след на песке
Запомнился кратковременной слепотою
Каждому – свое увечье
Дерутся друг с другом тяжеловесные призраки испарений
В тесных стенах затхлой комнаты
Шипят
Скалятся
Ощериваются
Застыв на мгновение
Снова схлестываются
В омерзительной
Тягучей драке
Уродливым стало живое серебро
Растворившись в обжигающей воде
А дабы никто не увидел его
В своем собственном лике
Отразившемся от поверхности
Оно пускает пар в глаза
Которые и так едва видят
И вина не отличают от воды
Поистине, каждому – свой недуг
Покинет ли зрение посреди ночи
Снявшись с лица
Молоком напоив глаза на прощание
Тихо унесется
В непредусмотрительно распахнутое окно
Будет ли утеряно на поле брани
Или дерзко выкрадено полоснувшим клинком?
А может быть, вдруг проснется робкая доверчивость
И глаза закроются сами
На какой-то миг
Посреди людной дневной площади
Впустят в себя ночь
Дабы отворить невидимые окна
Иным чувствам
Ощущениям
И их теням
И поцелуям теней
И призракам этих поцелуев
Слепота по доброй воле
Недолговечна
Пуглива
Тем и прекрасна
Удержать бы ее еще ненадолго
Чтобы еще пару ударов сердца
Прозвучало в темноте
Урвать еще одно мгновение покоя у вечности
Но – нет
Поднимаются веки
Блаженство доверчивости
Разбивается о дно
Коим внезапно обернулась бездна
Что была ранее
Столь уютна в своей непроглядности.
Последней Норне досталась тяжелая честь
Бледными руками
Задернуть балдахин
Над ложем
Которое только что стало легче
Занавес обрушить на сцену
Покинутую Лицедеем
Шуршанием ткани нарушить молчание
Повисшее за последним словом
Так разрезать нить тишины
На лицо статуи надета маска
Скрывающая отсутствие чувств
Ей не было нужды в лицедействе –
Роковой ремесленнице
Стражнице вечно острых ножниц
Мгновение едва наступило
Спешит уйти незамеченным
Но – остро зрение осиротевшего
Пребывавший в тени
Выходит из единственной роли
Снимая костюм
Покидает сцену
Нет, не вослед за Лицедеем –
За другую штору
На улицу, где, наверное, стало холоднее
От ветра, который встречает теперь на своем пути
На одно препятствие меньше
Шквал разражается на опустевшей сцене
А Лицедей уже далеко
Никогда не носивший маску
Но маску даровавший зрителю
Будь то облако пудры
Или песка
Или тяжелой ртути
Или ладонь, проплывшая над глазами
Широк арсенал
В соответствии с талантом
То облекавшим теплотою
То награждавшим пощечиной
То совершавшим надругательство
Легко преображаться
Плоть оставив на задохнувшихся простынях
С каждым шагом
Вверх
По тускло светящимся облакам
Мимо испуганного божества
Случайно пролетавшего в воздухе
Но – палец прислонен к губам
Снова изогнутых дугою знакомого соблазна
Божество понимающе кивает
Не осознавая, что ослепло
Для всех образов, придуманных светом
Кроме этого одного
Без злого умысла обмануто Лицедеем
Оно летит в сторону, прямо противоположную
Той, в которую направлялось
Путь его не станет прежним
По бесплотному телу пробежала дрожь
Так проснулись ощущения
Ласкающие вначале
Но оставим его
И последуем за Лицедеем
Также молчание на устах храня
Чтобы не выдать его
Будем ступать след в след
Неся тишину на подошвах
На кончиках каблуков
Тише
Тише
Затеряемся во мраке мягких кудрей
Будем красться, как прилежные злодеи
Но злодеями мы и являемся
Соучастниками преступления
Легко дернулся лук Амура
Воплощенный в линии губ
Импровизация рвется наружу
Подгоняет его: быстрей
Ей не терпится представить
Очередное действо
Гулко
Нежно одновременно
Умудряется стучать трость
По облачной мостовой
Места между двумя мирами –
Миром плотским и миром горним
Но – ступенька, еще ступенька
И – врата перед ним предстают
А у врат – два тоскующих стража
Он подходит
Уверенно
Твердо
И, легко им кивнув головою
Прикасается тихо рукою
К прохладному дереву врат
И – врата отворяются пылко
Стражи вздрагивают, краснеют
Озираются по сторонам
Но вокруг – ни души, к их счастью
Ни святейшей души вокруг
Никто не видел
Как страсть проснулась в воротах
Смазав их скрипучие петли
Стражи улыбаются полузабытой ассоциации
И расстегивают верхние пуговицы на мантиях
Вдруг им стало тесно дышать
А Лицедей уже далеко
Оставил за собою шлейф легкого беспокойства
Обаятельного поветрия
Легкое дуновение достигло ноздрей стражников
Уже не знать им удовлетворения бездействием
Уже не спать века напролет
Но оставим их
Пусть упиваются замечательным
Щемящим своим заблуждением
Не оглянувшись, следует вперед Лицедей
Приняв его, сладко сомкнулись врата
А он уже далеко
В туманном и бледном саду
Пустынном
Некому здесь резвиться
Ничей смех не раздается в беседках
Не мелькнет случайно оголившаяся плоть
Меж струй фонтана
Хотя нет
Блеснули глаза
Непривычно темные в белесом мире
Дрогнули ноздри, как у молодой лани
Тень лукавости промелькнула на губах
Там, за деревом
Юный ангел сорвал плачущий цветок
Будто бы внезапно потревоженный
А на деле –
Умышленно привлеченный к действу камешек
Выскочил из-под каблука
Вздрогнул ангел, роняя цветок на землю
Запущен механизм соблазнения –
Взглядом вскользь
Почти мимо
Легчайшим покачиванием бедер
Нахальной прядью, упавшей на чело
И деланным безразличием
Безупречно
Он ступает по аллее мимо ангела
Чья плоть начинает испытывать удары чувств
Первое из которых – изумление
А второе – желание рассказать
Он бежит прочь из сада
Жаждая как можно скорее встретить
Уже не родственные ему
Чопорные души
И рассказать им
О страннике в черных облачениях
Чуждый раю цвет!
Но – заходятся румянцем бледные щеки
А глаза начинают искриться темными огнями
Он бежит, втаптывая в землю цветок
Символ собственной душевной невинности
Век стремиться сжаться
Уместиться в одно мгновение
Дабы скорее разнеслась по саду
Весть о странном госте
И вот уже гудит некогда молчаливый рай
Полнится восклицаниями и смехом
Множеством звуков
И ощущений
Начало положено робким удивлением
До конца еще далеко
Брешь нашлась в небесах
Как если бы они были телом
Или сознанием
У коего нет такой скважины
В которую не смог бы проскользнуть коварный ключ
Нет занавеса, который не пал бы ниц
Перед таким Лицедеем
Триумфальны появления
Стоит переступить порог –
Гудит, будто улей, огромный зал
На всех ярусах
Щеголи взрываются улыбками
Кто-то презрительно прыскает в веер
Равнодушными останутся лишь не имеющие души
А проигравшие душу в карты затребуют ее обратно
Дабы не остаться в стороне
Расколется ореховая скорлупа
Высвобождая бесконечность
Но и самой бесконечности
Станет трудно дышать
Если он окажется рядом
Если он окажется внутри
Ворвется в нее
Незабвенны появления
Уверенный шаг за порог
Медленный и тревожный выход из мглы
Дерзостный – на возмущенные подмостки
Пронизанный болью – из-за чопорных спин
Он умеет врываться
И в этом достиг высшей ступени
И поистине нижайшей
Изнасилованы обманутые небеса
Или же, напротив, он пришел к ним с доверием?
Облаченный в черное скиталец
Разбившийся о дно собственной души
Ибо никогда не смыкал глаз
Так и не ослепший
Пусть и не видит разницы между вином и водою
Каждому зрителю – своя слепота
Но не ему вкушать это блаженство
Ибо он – Лицедей
К которому мы приходим на закланье
И лишь во власти его таланта –
Приласкать нас
Обвести вокруг пальца
Или дать пощечину
Такой силы
Что не останется у нас иного выхода
Нежели отрастить крылья
Пока мы будет лететь сквозь бездну,
Воплощенную в его зрачке.
XXXII
The Maimed of Mode
Существует сюжет на свете
Который свет иной –
Высший –
Чрезвычайно любит обсасывать
Как шлюха – ствол щедрого повесы
Сплетня
Передаваемая из уст в уста
Как зараза
Перескакивает с языка на язык
Таща за собою воз со стонами и зловонием
Но – есть действо
Пропускать которое – непростительно
(Иначе целый год зеваку будут считать деревенщиной
О, ужасная
Недопустимая участь!)
Итак, идет спектакль
Который после войдет в историю
И будет входить еще и еще
Вызывая крики
Чем больше разговоров
Чем чаще приходят воспоминания
Тем чаще и движения
Меж аллегорических бедер
После можно бахвалиться
Напускать на себя спесь
Кичиться своим бездейственным присутствием
Грязью, принесенной с улицы
На своих подошвах
И оставленной на полу
Скрывая мещанское стремление
Ворваться в историю театра
С легкой руки Лицедея
Ворваться вместе с ним
Но не всегда История бывает щедра
Не может она позабыть имя свое
И быть за Фортуну
(А та, как известно – истинная женщина)
История же не быть несдержанной
Алчущей
Похотливою шлюхой
Не впустит в щель свою и десятка стволов
Дабы после в утробе не разрослась странная роща
Не помчались побеги в разные стороны
Искореживая
Увеча ее тело
Напоминая о грехе легкомыслия
О нет, История – не простушка
Оголив бедра перед одним
Опустит юбку
И оставшимся покажет язык
Как взбалмошная девчонка
Хоть и знают все вокруг, что ее возраст
Насчитывает тысячи лет
Но не корим ли мы ее понапрасну
Упрекая в недостатке женственности
За эталон избрав Фортуну?
Посудим же теперь
Какое из удовольствий полнокровнее
Принять в лоно сонм шипов одновременно
Или же – позволить ублажить себя одному
Но зато сполна
До конца
До острейшего
Болезненного пика
Пусть игла вырастет на конце
И пронзит сердце
Холодный
Безучастный
Донельзя заточенный
И все же – живой
И все же – текучий металл
Одерживает победу над мягкой
Беззащитной плотью
Вот и нашлась задача для скучающих философов
Что уже разучились строить глубокомысленные гримасы
Какой правитель мудрее
Владеющей империей обширной
Простершейся от Гиркании до Гибралтара
И – разрозненной
Рыхлой
Неспокойной
Как богатая оттенками
Но застарелая
Зудящая рана
Разрастающаяся
И с каждым дюймом
Отвоеванным у близлежащей плоти
Причиняющая все больше боли
Что же, лучше владеть такой империей
Или же – королевством маленьким
С наперсток
С ноготок
С крысиное сердце
Но – быть полноправным хозяином его
Какое решение мудрее
Демонов разбросать по всем закоулкам Ада
Выстроить войско
Жестокое
Неустрашимое
В черно-багровых доспехах
Фурий призвать из пещер
Где ублажают они великанов
Чудищ из глубины поднять
И – расширить пределы Ада до бесконечности
Или же
Бесконечность эту заключить в ореховую скорлупу
Сжать
Скомкать
Духом пыток всевозможных
Напоить спертый воздух зала
Сцену осветить тусклыми огнями
И предоставить ее одному Лицедею
Швырнуть ему под ноги
Как перчатку
Вызов
А на деле – просьба
Приказ
А на деле – мольба
Деланное, наигранное презрение заказчика пьесы
Неправдоподобное
И слепец ему не поверит
И юродивое дитя
А Лицедей молчит, и взгляд его бежит мимо
Возмутителен самим присутствием своим
На решающую битву явился полководец
Так и чешется язык сказать – легкой походкой
Но нет
Каждый шаг отдает болью
Будто колокол бьется
Внутри немощного тела
Каждый раз ударяя в новое место
Коварно
Исподтишка
Как враг, поражающий в спину
Но страдает не только спина
Под тканями
Которые никто не потрудился надушить
(Еще один продуманный шаг
Не физический
И потому безболезненный)
Скрыта небесная карта
Пальцем ткни – попадешь в звезду
А звезда тебя укусит
А звезда разорвется
Лопнет
Плюнет тебе в лицо
И обратится в еще более уродливое светило
Расползшееся
Алеющее
Зудящее в ненависти к самому себе
Немощное
Страшное
Но – большинства светил не видно
Скрыты под тканевыми облаками
Скрыта черная дыра
В самом центре небесного свода
Скрыта щеголеватой блестящей маскою
Все отдает тревожным щегольством
Нелепый
Завораживающий костюм Лицедея
Он не подпустил никого
К карте своего звездного неба
Он ворвался на сцену
Едва не упав
(Но об этом узнали лишь всколыхнувшиеся кулисы)
Ворвался
Острый каблук тяжело впечатался в пол
Звук удара
Звоном набата отозвался в каждой из голов
Каблук клеймом раскаленным
Обрушился на языки
Заставляя их замолчать
Карта меняющегося звездного неба
Скрыта под тканями
Злонамеренно не надушенными
Но нет
Не от смрада перехватило дыхание у присутствовавших –
Ошеломление
Которое столь редко бывает искренним
Придавило их к земле
Шевелюры показались до нелепости тяжеловесными
Одежды – тугими
Туфли – тесными
Глаза – неподходящими для узких орбит
Будто бы лишь сейчас заметили
Безобразно скроенные тела
Ах, оставим их наедине со впечатлениями
Щеголи – порода стойкая
С утра, поглядев в зеркало
Заметил язву у себя на щеке –
Вечером нацепил мушку и отправился на прием
Ночью поймал миловидную бабочку
И упорхнул с нею в карете
(Знайте, начинающие фаты –
Так и вводится мода на мушки!)
Ах, мода – непреходящее понятие
Лицедей обладает чувством стиля
Лицедей растер плевок
По поверхности зеркала
Ах, он мог бы стать миловидным
Весь нехитрый арсенал – у него под руками
Он мог бы воспользоваться им
Пока руки еще ему подчиняются
(Слишком быстро тело теряет веру в него
Проклятый подданный!
Такова самая шаткая монархия)
Он мог бы превратиться в Адониса
Которым когда-то и был
Мог бы снова обольщать визжащих шлюх-божеств
И в иных сферах невольно вводя моду на мушки
Но нет
Он избирает иной путь
Он врывается с парадного входа
Он обращается к арсеналу
Обучая его хитрости
Он шлифует ладони одна о другую
Растирая пудру меж них
И, сцепив зубы, ударяет себя по щекам
Белила текут по скулам
Подчеркивая язвы
Покорно ложась у их краев
Заостряя
Углубляя
Увеча еще больше
Грубым
Вульгарным
Кривым
Становится контур
И без того искореженных губ
Будто невзначай
Пуговица выскальзывает из петли
И в образовавшемся просвете
Едва можно заметить
Как ярится болезненная звезда на коже
Что ж, есть много недалеких умников
Которые очертя голову
Седлают лучших арабских скакунов
В погоню за модой на мушки
А Лицедей остроумен
Венера, Адониса настигая
Короною венчает бледный лоб
Он попустительствует ей
Снисходительно принимает ее милости
А чтобы подразнить иных дураков
Подчеркивает следы ее пребывания
На своем теле
Будто бы кичится ими
Остры грани
Резки цвета
Светотень безжалостна
Ведь нельзя иначе
Свечи в театре всегда светят ярче
Не щадя актеров
Пока зрители расслабляются в полумраке
Позволяют себе снять туфлю с отекшей ноги
Развязать платок
Обнажая дряблую шею
Приподнять вуаль с осунувшегося лица
Снять перчатку с руки
Которая и сама по себе сойдет за перчатку
А у Лицедея такой возможности нет
Весь мир требователен к гениям
Все требуют от них хлеба и зрелищ
Ах, нет
Плоти
Мяса
Крови
И трагедии
Щеголи не желают жить на хлебе и воде
(Ну что за мещанство, в самом деле!)
Им нужно иное
Так бы и схватили Лицедея за ворот
Рыкнули в лицо ему: «Покажи!
Сопроводи нашу мысль до кульминации
Как сопровождаешь иные тела
(Нам все равно – до блаженства ли
До ртутного ли озера
Или до смерти)
Покажи, мы требуем
Причащения от гениальности твоей!»
И он предоставляет им
Язву на плоти
И кровь, смешавшуюся с гноем
И спектакль, разыгранный по собственным правилам
Дерзновенную импровизацию
Это – мода, которой никто не сможет последовать
Лоск ему ненавистен
Он сдирает его, как струпья с кожи
Презрение добавляет кривизны к его улыбке
Вновь колокол ударяет в глубине тела
Но – у него нет права
Прервать блистательную речь
И он делает еще один шаг
Колокол разбушевался
Не первый год звучит он набатом
Наращивая гулкость и тревогу в звоне своем
Ударяет то в одно место, то в другое
Былое средоточие удовольствий
Превратилось в средоточие боли
Но сейчас он – монарх о двух скипетрах
Он знает, что подданный его
Именующийся телом
Давно его предал
Но в силу обстоятельств
Все же вынужден оставаться при нем
Служить ему, подводя все чаще
Постоянную угрозу унижения тая в глубинах
И он, сжав зубы
Приказывает ему молчать
И повиноваться
Увечному
Но все еще живому, черт возьми, сюзерену
Он еще выдержит не один удар набата
Пока звон не станет похоронным
Он идет по замкнутому кругу
Рисуя его своими шагами
Время от времени нарушая ровную линию
Покачиванием то вправо, то влево
Величие отдано подданному под ключ
Сюзерен знает, что хранитель ненадежен
Но иных нет при нем
И поэтому ему остается продолжать путь
Чертя замкнутый круг
И одновременно пытаясь его разорвать
Горностаевая мантия сброшена с прямых плеч короля
И накинута на покосившиеся плечи Лицедея
Первому остается лишь нервничать
Второму – писать пьесу от начала и до конца
И играть ее по ходу написания
Не только речами
Но и лицом
Но и телом
И даже сейчас ему в этом равных нет
Пленительна вымученная походка
Манит в тревожные глубины свои
Ослепший глаз
Хищным соблазном блеснули зубы
За искореженным контуром
Пугающе алых уст
Кокетливым пластом податливого металла
Покрыт нос, готовый уже сбежать
С разрушающегося лица
Оттененного к тому же
Несправедливо густой и роскошной
Ненастоящею темною гривой
Изъязвленный Адонис
Увенчанный ясно зримою короной Венеры
(Таким оказался смысл выражения
«На лице написано – развратник»)
Обладает силой убеждения
Которая не ведома ни одному моднику
Стыдливо прячущему доказательство
Своей неосторожной неотразимости
За бархатною мушкой
Ах, пусть не может он более ринуться в бой
(Шпага также спешит покинуть
Кровоточащие
Гноящиеся ножны)
Ну так что же
Никто не посмеет
Швырнуть горсть земли ему в лицо
Никто не посмеет
Проколоть сердце вампиру –
Кровь язвительной рифмы
Попадет на холеную кожу
И разъест ее до кости
Немощен воин
Но – летопись всех подвигов носит на собственном теле
Венерой посвященный в рыцари
Тяжел был меч ее, коснувшийся плеча
И теперь клонится фигура набок
Но – подчеркнута линия плеч
Нахально опавшею чужой гривой
В противовес кичливости –
Трезвая, отточенная речь
По заслугам легла на плечи
Горностаевая мантия
И пусть зябнет помазанник
Лицедей несравнимо убедительнее в разыгрываемой роли
Он опровергает очередную устоявшуюся догму
Власть может и не передаваться по наследству
И не покупаться за деньги
Но – приобретаться согласно таланту
Ныне же на переднем плане –
Талант оратора
Язык подвешен хорошо
Искрометны и умны фразы
Речь бьет, будто колокол
Бушующий в измученном теле
Бьет наповал
Заставляя согласиться
Точка поставлена в нужный момент
Как решающий укол шпаги
Как печать на смертном приговоре
Или же наоборот, на приказе о помиловании
Неимоверными усилиями
Разорван замкнутый круг
Зал взрывается восхищением
Триумф Лицедея
Отдается болью во всех членах
Тяжело ступая
Проходит он мимо молчавшего помазанника
Горе-политикана
И, сдернув с плеч горностаевую мантию
Швыряет ее в лицо королю
Самому сопереживавшему зрителю трагедии
Неудивительно – трагедия писана под него
Так он считает
И за это благодарит Лицедея
Но – ответ последнего становится пощечиной
Он исчезает за кулисами
И лишь там, убедившись, что незрим
Что неслышим
Позволяет себе застонать
Запустить руку под рубашку
И расцарапать разбушевавшуюся язву
Ногтями, под которыми
Едва высох гной от предыдущей
А король все смотрит вослед его призраку
Не в силах побороть восхищение
Чужим остроумием он победил
Чужими руками удержал корону на голове
А Лицедею досталась лишь корона Венеры
Хотя, безусловно, она одарила его тысячью других богатств
Цепочек
Ожерелий
Не каждый модник может похвастаться такими
И будет фат, как глупая девица
То краснея, то бледнея
Сомневаться в своих чувствах
Отвращение ли?
Восхищение?
Не разобрать
И без конца будет обсасывать увиденное
Как шлюха – ствол повесы
Никогда не скупящегося на деньги
Сплетня будет передаваться из уст в уста
Как зараза
Перескакивая с языка на язык
Таща за собою воз со стонами и зловонием
И шкатулку с наградами
И бумагу
По которой положен Лицедею титул
Коего, может быть, удостаивались многие
Но запомнился под ним – ни один
Ах, действо достойно стократного воскрешения в памяти
Так память становится часто дрочимым стволом
А Лицедей меж тем
С усмешкою глядя на приятелей
Резвящихся в реке
Сталкивает в холодные волны
Музыканта-горбуна –
Гонца своей чести
Поистине модный поступок, не так ли?
И действительно, с успехом можно его живописать
Только стоит ли?
Перо драматурга застывает над бумагой
И спустя мгновение продолжает писать
Но – уже совсем другую сцену
Поистине, лишь герой пьесы самолично
Обладает искусством решать
Какой из его советов
Станет прологом к фарсу
Какая из насмешек –
Эпилогом к трагедии.
XXXIII
Вдохновитель
Она – одна из тех, кого коснулось проклятие Адониса
Цветущей жизни
Увядающей возмутительно
(Хоть и справедливо
Хоть и заслуженно)
Рано
Но разве может быть иначе?
Она – светская дама
Под страхом смерти
Молчит о собственном возрасте
С дрожью проводя параллели
К человеческим меркам
Время обходится безжалостно с нею
Кто-то обронит с пренебрежением
Что пара десятков лет за плечами женщины
Уже начинает их тяготить
Что уж говорить о трех! –
Женщина становится невыносимым созданием, не так ли?
Светская дама в ужасе шарахается от зеркала
Хотя оно отвечает ей любезностью
Быть может, притворной
Быть может, официальной
Но все же следует помнить
Что духу
Сидящему по ту сторону гладкой поверхности
Чуждо мастерство лицедейства
Нарушая аллегорический строй
Заметим
Что светская дама, о коей идет речь
Отнюдь не человеческое дитя
Она родилась вместе с миром
Одновременно с солнцем
И первым, восхитительным его безмолвием
И была она юна
И для Времени
Еще тоже столь юного
Недоступна
Бестелесная нимфа с властию божества
Но однажды в мир пришел человек
И она начала вянуть
По морщинке в столетие
Почти незримо
Но Время, кряхтя, уже запустило свой механизм
Его не остановить
Вспять не повернуть
Не сломать
Горько улыбается светская дама
Услышав краем уха, что невыносима
Но все же ее столь часто зовут в компанию
Окутанную духом вина
Тогда в каждой комнате
Освященной виноградными испарениями
Поступь ее желанна
Она нисходит, смеясь
К господам
Изменившим на вечер своему законному сюзерену
И поклявшимся в верности Бахусу
Она торжественно сплетает их руки
Пока пальцы еще не дрожат
Прикасается к их языкам своим
И незаметно тянет жилы из их душ
Чтобы после соткать из них паутину
Неприятностей и интриг
Она – светская дама
Стареющая молниеносно
И потому теперь
Является она пред взоры милого общества
Лишь тогда, когда глаза собравшихся
Затуманены вином
Она развязывает им языки
И шикает на опасения
Она – самая нетривиальная
И самая злостная интриганка
Имя ей – Откровенность.
Смех вырвался из нескольких глоток
Отразился от стен
И плюхнулся в самый заманчивый
До края полный кубок
Лишь один взгляд сохраняет остроту
Впрочем, благосклонно принимая в себя
И винную дымку
Перед другими же все плывет
Как если бы они находились под водою
Странное
Легкое
Практически лишенное тревоги
Недоумение мертвецов
Плывущих по зараженной Темзе
А впрочем, это было несколько лет назад
(Скверный год о трех шестерках –
Незачем вспоминать о нем
Ведь пропащие духом выжили
А немощные совестью удержались на ногах)
Обладающий острым взглядом топит его в кубке
Пока иной взгляд скользит по нему –
Внимательный
Полупрозрачный
С бархатной поволокой
С ленивой бахромой
Приценивается
Обдумывает
А после начинает пожирать
Нет – лакомиться
(Все же не позволяет светское воспитание)
Да, все же лакомиться
Со вкусом
Неспешно
Наслаждаясь
Великолепной натурой
Сахарный налет
Золотистая корочка
Первый оттенок винного букета
Параллели сами просятся в руки
Поглотить
А после – рассказать
Вдохновиться
А после – написать
Смахнуть пылинку с плеча
Отдавая должное портному
Скроившему камзол
Запомнить рисунок ткани
Чтобы потом и о нем упомянуть
Не упустить ни детали
Быть может, впоследствии
Заиметь подобный камзол самому
Волосок выдернуть из парика
И восхититься причудливым завитком
Ласково кольнуть шпилькой острого слова
Чтобы в ответ услышать еще более острое
И не дать ему улететь, как воробью
А поймать в простые силки
Созданные из бумаги, пера и чернил
Проследить за взглядами
Что от него отражаются
И поймать их также
И положить в карман
Дабы после разложить перед собой
Все это богатство
И начать пойманное
Возвращать в мир
Неспешно
Лениво
С долгими передышками
Натура далеко не убежит
(Кто допустит вселенскую скуку?
Неужели найдутся глупцы
Которые откажутся отдаться ему
На закланье
Предпочтя холодное спокойствие
И отсутствие развлечений?)
Портрет приукрашивается новыми чертами
Ничто не забыто
Ни нахальный локон, упавший на глаза
Ни самодовольно-очаровательная усмешка
Слова тщательно записаны
Сорваны с неустанно язвящего языка
Все готово
Можно ставить подпись
Холст высыхает, пока учатся слова
Художник откладывает кисть в сторону
И увенчивает себя лаврами
Ныне в моде зеркала
Воплощаемые на сцене
И пускающие нахальные блики
В глаза зрителям
Иногда слепящие их
Вызывающие гнев и возмущение
Но непременно развлекающие
Теперь все взоры обращены на них
Весь высший свет собрался здесь
В числе прочих – небезызвестная дама
Опутавшая своими чарами довольного художника
Портрет удался на славу
Ничто не упущено
Не забыто
Дамы прикрывают лица веерами и перешептываются
Господа понимающе кивают и усмехаются
Дерзкое имя у всех устах
Легкий призрак тоски проскакивает в темных глазах
И тут же скрывается
Как портрет, вдруг покинувший раму
Без него картина будет приятнее
Будет радовать чужие взоры
И не следить в холеных сердцах
Не стучать своими грязными гулкими каблуками
В общем, не беспокоить
Ныне времена и без того смутные –
Мода меняется каждый день
И так же день ото дня
Устаревают колкости
Лицо, еще вчера считавшееся миловидным
Сегодня вдруг признано безобразным
Не разберешь
Нет такой карты, которая поможет
Найти дорогу в Городе
Найти дорогу в самого себя
Ибо столь легко из себя выйти
А захочешь вернуться – попробуй найти дверь!
Все вымирает и изнашивается
На месте старой прорехи –
Парчовая заплата
Ненавистная морщинка задохнулась
Под толстым слоем белил
Все поправимо
Нужно лишь на каждой улице менять лошадей
И мчаться дальше
В слепой темноте
Ничто не постоянно
Не меняется лишь гладкая поверхность
Посеребренного стекла
Да, это – мертвое серебро
Оно никуда не утечет
Не бросится в нос, в глаза
Не излечит
А лишь покажет
Не подскажет
Не поможет
Не напустит тумана и ядовитых испарений
Не отшутится
Не солжет
Не польстит
А жестоко скажет правду
Из грязно-белой манжеты
Тихо появляются меловые пальцы
И осторожно касаются поверхности
Увы, иллюзий нет
Иллюзии погибли
Зрение внезапно становится острым
Поверхность зеркала не дрожит
Не меняется
Она застыла в немом крике
Гладкий стеклянный зев
В золотой раме уст
И никак не закрыть его
И никак не заткнуть
Можно, правда, ударить в него
Но тогда одно отражение
Разобьется на дюжину
Лицо расколется и упадет под ноги
А попытаешься поднять –
Отвалится рука
Не стоит винить зеркало за откровенность
Гонец не виноват, что приносит плохие вести
Тщедушный силуэт покачивается
И отступает назад
Темная тень в темной же комнате
Дух, сидящий внутри зеркала, ахает
И по гладкой поверхности ползет мерзкая трещина
Шаги затихли внизу
Сложно оторвать ногу от пола
И так мучительно легко ее поставить
Жизнь
Ах, стерва!
Как чертова старая любовница
Она все еще цепляется за него
Жалкая
Презренная
Валяясь у него в ногах
Хватается за полу камзола
И тянет вниз, к себе
Заплаканная
Смехотворная
Проклятая надоевшая шлюха
Он не удостаивает ее вниманием
И дрянь дает ему пощечину
Но не остается она рдеть на искаженном лице
Он передает ее дальше
Он посмотрел в зеркало
И оно разбилось
На множество осколков
Звезд на небе меньше
И меньше за человеком проступков
Зеркало разбито
А зрители все глядят в него
Все глядят
И не могут оторваться
Легче выколоть себе глаза
Легче вползти обратно в материнское лоно
Но оно не примет беглецов
Захлопнется, не зная жалости
Тем глубже морщина гордеца
Тем горше искореженная улыбка
Отблеск от зеркала упал на лицо художника
Заснувшего в тени лавровых рощ
Дрожа, он опускается на землю
И воротит лицо от портрета
Столь безвозвратно изменившегося
Но еще не отдала концы откровенность
Во вдохновителе
В молчаливом
И все еще остром на взгляд
В том, кто все еще носит проклятие Адониса
В том, кого безрассудно влюбленная Венера
Удостоила смертоносным символом
Власти.
XXXIV
Пинд
Представь: невидимая дверь
Отворена его рукою
И вот в роскошные покои
Свой шаг направил он теперь –
Легкий, раскованный, свободный…
Воображай же что угодно
Высокий замок иль дворец
Что среди облачного моря
Вознес полсотни куполов
Навстречу благостным светилам
(Хоть дюжине таких светил!)
Представь то, что тебе по силам
Что разум дерзкий сотворить
Только умеет –
Ты представляй
Или, напротив
Иное место увидать
Ты вправе
Жалкий огонек
В окне, что скалится зимою
Венецианского стекла
Оскалом битым и убогим
Пусти фантазию ты вскачь
Ослабь рассказчика узду
Итак, четыре стены, потолок и окно
И вероломный свет свечей
(Обычно говорят: неверный
Да, в месте, подобном этому
О верности говорить не приходится)
Или какой-нибудь сад
В греческом ли стиле
Или в стиле Ленотра
Неважно
Важно лишь, что такое место есть
Возможно райское
Возможно – и, скорее всего – совершенно наоборот
Какие угодно двери могут вести в него
Да, главное свойство дверей –
Приглашать
И не открываться
Или упорствовать
Чтобы поддаться легко
Есть двери, обладающие характером
(Восхищайтесь сколько угодно)
Есть двери, против которых и новенькая гинея
Не сможет стать разрыв-травой
(Удивляйтесь сколько хотите)
Последуем же за скромной тенью
Что явно хочет в эти двери попасть
Хотя кто знает
Быть может, ноги привели ее сюда против воли
Ветер подгоняет ее спину
Или же вокруг – штиль
И кто-то невидимый
Тянет ее за полы камзола
За шейный платок и за манжеты
И даже за искусственные локоны
Вперед
Сияющая (от удовольствия)
Блестящая (от усердия)
Лощеная (по природе своей)
Тень
Протягивает руку и легко отворяет двери
(Или же они сами перед нею распахиваются?)
Идем же за ней, след в след
Перескочим лужу на высоких каблуках
Смешаемся с новомодным ароматом
Запутаемся в кружевах
Скользнем в чудом не дырявый карман
Будем рядом с нею
Дабы проникнуть в место
Куда вход стороннему наблюдателю воспрещен
Идем за ним
(Грация и осторожность
Обмануть не смогли пытливое око –
Это он)
Ага! Споткнулся о ковер, едва не упав
Новые туфли теснее ореховой скорлупы
На какие только жертвы не пойдет мученик
Приобретая красоту, как инстинкт
Ага, шарахнулся от внезапно вспыхнувшего
Канделябра на стене
Он становится похож на вора в чужом доме
Он позабыл о потаенных уголках
И видит только хорошо освещенные главные лестницы
Негоже
Ему должно быть здесь завсегдатаем
Недобрый
(На деле – просто усталый)
Прищур полупрозрачных глаз
(К синеве в шутку примешалась тьма)
Едва заметная неловкость в плавном жесте левой рукою
И волнение
Почти человеческое чувство
Ага
Гость почувствовал себя почти что дома
Руки пробежались по карманам
Уже почти что лихорадочно заработала память
Резкий взмах – и рука касается звонка
Всколыхнулась портьера
Хихиканье раздалось из-за двери
Под окнами проснулись скрипачи
Стайка девиц выпорхнула из потайной комнатки
И окружила гостя
До тошноты трезвым взглядом
Удостаивает он каждую
Прикидывая
Взвешивая
Не спеша
Хватает одну за подбородок
Заглядывая в смазливое личико
Самая юная
Ни прибавляющая ни капли к талантам
Он целует ее
(Чертовски идеальная картина!)
Она взвизгивает и прячется за портьерой
Она была у него первой
Как и у многих других
Безотказная и обожаемая
Легкая на подъем
Чувств и юбок
В общем, неоценимая
Он отпускает ее, забывая тотчас же
Впрочем, она не сердится
Ее ждут в дюжине других комнат
Ее туфельки уже поистерлись
Как и некоторые другие предметы одежды
Ах, бедняжка!
Ею пользуются все, кому не лень
А она все в том же старом тряпье
Впрочем, неудивительно
Монеты упали бы
Пролетели бы сквозь ее эфемерную руку
И стукнулись о лоб праздного гуляки
Или радостного нищего
Впустую
(Ведь во лбу – пустота)
Юная прелестница упорхнула навстречу другим объятиям
А гость уж привечает другую
С лицом более серьезным
И телом более зрелым
Она, в общем, такая же шлюшка, как и та
Усаживается к нему на колени
Задирая юбки
И расшнуровывая корсет
Ее глаза – небо, изумруды, янтарь – что угодно
Ее волосы – смола иль пшеница – как пожелаете
Ее груди – розы, лилеи, облака – все равно
Ее прекрасное лицо невозможно удержать в памяти
Большего гостю и не надо
Ассоциации появляются легко
А прогонять их не всегда обязательно
Одна шлюшка напомнила о другой
Его глаза являют собою
Пример самой меланхоличной синевы
В изгибе руки – вся мечтательность мира
На губах зарождается вздох
Ах, вселенская нежность
Не ведавшая дурного дыхания
(О, где же вы, богини?
Где вы, красавицы Олимпа?
Почему не обласкаете смертного?
Почему бы вам не превратиться в облако
В дождь
В солнечное сияние
Ну же, просто подмигните Фебу
И выпросите у него парочку-другую лучиков
В обмен на кое-что
Где же вы, небожительницы
Падкие до смертной плоти?
Или же вы злитесь, что он вздыхает не по вас?)
Находчивая потаскушка срывает вздох с его губ
Достает листок бумаги из его кармана
И, занеся над ним пухленький кулачок
Швыряет вздох туда
Припечатывая нежной рукою
Он смеется и целует ее
Он сегодня щедр
Его сила начинает возрождаться
Подбодренная искусницей
Простые радости жизни!
Он откидывает голову назад
Пока красавица теребит его искусственные кудри
Он сжимает в руке драгоценный листок
С готовым произведением
От его взгляда светлеет небо
Да уж, поистине светло и беззаботно небо в тех краях
Где люди довольствуются ничтожным
Довольно взвизгнув, бесстыдница вскакивает с его колен
И исчезает за дверью
И возвращается, напевая расхожую песенку
Вплетая последние ветви в лавровый венок
Легкую корону для принца-щеголя
Повелителя Утопии
Создавшего ее
Нежащегося в ней
Один шаг до божества
Идеального божества, обладающего плотью
Он не отказался бы от подобной участи
Он это осознает
Причудливо изогнутая бровь – само воплощение мечты
Не отягощенной излишними раздумьями
Прелестницам не сидится на одном месте
Кто-то уходит, капризно топнув ножкой
Кто-то суетится вокруг него
Шепчет ему на ухо слова
Которые уже слышали сотни других гостей
Ведь он так редко сюда захаживает
Пусть этот чудесный бордель
Каждый день попадается ему на пути
Леность мешает ему зайти
Или никчемные неотложные делишки
Или случайный взгляд, брошенный мимо
А на днях он был столь дерзок
Что отказался от титула завсегдатая
И перо, что держал в руке своей
Воткнул в шляпу
Дабы помахать ею
Едва не касаясь поверхности городских луж
Перед влиятельной красавицей
Увы, он слишком хорош
Безупречный портрет эпохи
С двухдюймовым слоем белил
Внимание бесстыдниц принимает он как должное
То одна, то другая завладевает его губами
И он отдается им без особой неохоты
В самом деле, поцелуем больше, поцелуем меньше
Поцелуи – разменная монета, которую дозволено проматывать
Особенно здесь
В обиталище бескорыстных
И донельзя влюбчивых шлюх
Он томно опускает веки
И придерживает рукою венец
Восхитительно королевство Утопия
В котором каждый может стать самозваным принцем
Одна из сотни любимых его бабочек
Снова оседлала его колени
Кажется, в ее корсете припрятано что-то любопытное
Он все тщится заглянуть
А она не позволяет
Дешевая кокетка, которая все еще держит свое лицо
Полубожественная
Эфемерная плоть
Пользоваться ею можно сколь угодно долго
И лицо можно растрачивать на всевозможные гримасы
Его не потеряешь
Болезни не берут этих шлюх
Она достает из складок платья зеркальце
И подносит к его лицу
Отражение поначалу ослепляет гостя
А потом в голову ему приходит идея
Бесстыдница довольна
Коль клиенту не на что жаловаться
Он приспускает ее левый рукав
И прикасается губами к обнажившемуся плечу
Бесстыднице большего счастья не надо
Да и ему тоже
Но в приступе экстаза он забывает закрыть глаза
И видит, как вздрогнули свечи в дальнем углу комнаты
Новый гость явился сюда
Ведомый за руку фурией
Завистливо прищурились полупрозрачные глаза
Да уж, ему вовек не переспать с такой
Его удел – юные потаскушки
Вздыхающие по чужим влюбленностям
Если бы плечо оседлавшей его красавицы
Принадлежало смертной
Он сжал бы его до боли
Но эфемерная плоть боли не чувствует
Лишь юркие глаза божества умеют прослеживать взгляд
И она дает ему затрещину
И он возвращается к прерванному поцелую
Раздраженно, впрочем, разрывая на ней корсет.
Ах, это раздражение – беспомощная маленькая волна
Рядом с девятым валом
Дай силу этой буре – и лжецом окажется господь
Поклявшийся не насылать более великих потопов на землю
Буря не дремлет
Она лишь притаилась
Самые жестокие волны выжидают на дне
Двух сумрачных океанов
Пользуясь последними днями остроты
Взгляд пронзает стены, смущая юных бесстыдниц
Какие же они бесстыдницы теперь
Наивные девчонки
Раздвигающие ноги перед каждым
Кто худо-бедно умеет держать в руке перо
Эфемерная плоть не изнашивается
Утроба, в которой натоптано, как в бальной зале
Не ноет
Не орет навзрыд
И не кроет проклятиями дворец разума
Чей властелин свалился с трона
Второй пришедший валится на первое попавшееся ложе
Хватаясь за гобелен, чтобы не упасть
Срывая его со стены
Два сумрачных океана полыхают во тьме
Черное на черном
Закосневшая
Окаменевшая синева
Вздрагивает фурия и отводит взгляд
Боясь провалиться в зеркало
В котором каждый порок
Запечатлен с изощренной точностью
Сокровища на дне
Злорадно блестящие
Сквозь тяжелую толщу мутных вод
Она становится перед ним на колени
И принимается за дело
Ни стона не слетает с его губ
Ни вздоха
Лицо высечено из мертвенного мрамора
(Где же вы, прелестницы Олимпа?
Не хотите ли смертного себе на горе?
Чтобы меч его, вонзаясь в плоть вашу день ото дня
Становился Дамокловым?
Кого он только не ранил!
Что же вы кроете небо тучами?
Что же одергиваете юбки?
Ах, какой дурной пример подаете вы смертным –
Гений довольствуется бездарью!)
Ах, он жив еще
Еще как жив
О том говорит
Вопит
Стенает
Ток крови у него в чреслах
Огненные реки находят себе выход
И фурия едва не захлебывается лавой
Но требовательная ладонь ложится ей на голову
Не отпуская
Ее глотка – Помпеи
Что ж, история повторяется день ото дня
Быть может, когда-нибудь
Огненная река обернется огненным дождем
Но это будет еще не скоро
Рука, которой под силу подковать ангела
Так, что тот свалится вниз
И хорошо еще, если расшибется о землю
Оставив на ней несуразное пятно
Рука эта сжимается крепче
Кипят два сумрачных океана
Перенасыщенные богатствами мыслей
До ядовитости
Кипят черные волны
В пределах глазниц
Но вот – дрожь проходит по его телу
И он закатывает глаза
И на смену черным океанам
Приходит молочная белизна
Пугающее свечение
Глаз, которые завернулись вовнутрь
Безжалостнее нет ничего
Последнее агонистическое вздрагивание –
Бестия выгибается всем телом
И по членам вновь разливается мягкость
Он ногою отталкивает от себя фурию
А она, увидев, что глаза его закрыты, подносит руку ко рту
Но не тут-то было
Пальцы, немного поиграв е волосами,
Вырывают из них клок
Толкают ее к столу
И она плюет на лист бумаги
Вот и творение
Молочные строки стали чернильными
Вдохновение обрело плоть
Гость швыряет на стол пару монет
И они исчезают, пройдя сквозь древесину
Да, и столы в чертовом притоне тоже эфемерны!
Фурия исчезает за дверью
И, убедившись, что ее не видят
Отплевывается от души
А может быть, одного плевка мало
Но пусть она стоит там, скорчившись в три погибели
Уж таков ее удел
Вон там оправляет платье и вытирает рот
Какая-то другая девчушка
Завидев, что гость собирается уйти
Она со смехом кидается ему на шею
И напевает мирную песенку
Мечтательную и игривую
Идиллическую
Гость не может пройти мимо нее
И вот – еще один драгоценный листок у него в кармане
Девица, хихикнув так, будто совершила какую-то шалость
Убегает прочь
Шептать одни и те же строки
Дюжинам внимающих
Одни и те же словосочетания
На разный лад
Ворочаются в ее утробе
Работающей безотказно
И другая прелестница
Не успел поцелуй остыть на ее плече
Уже упорхнула к кому-то другому
Лишь фурия останется одна
Глядеть вослед уходящему
Единственному своему возлюбленному
Еще сохраняя вкус его на устах
Который становится все горше
Как она – все злее
С каждым разом хватка ее все крепче
И все болезненней поцелуи
И все громче кричит она
И все страшнее его молчание
Сквозь которое уже нет-нет, да и прорвется
Незваный и зловещий стон.
Без личины Лицедей - одним файлом
© Copyright: Дэмиэн Винс, 2009
Свидетельство о публикации №109030301686
Свидетельство о публикации №109030301686
Рецензии
какой огромный мир! оставлю в дневнике, чтобы возвращаться.
Спасибо,
С Новым Годом Вас!!!!!!!!!Счастья!!!!!!
Мюрэль 10.01.2010 11:46 • Заявить о нарушении
Спасибо,
С Новым Годом Вас!!!!!!!!!Счастья!!!!!!
Мюрэль 10.01.2010 11:46 • Заявить о нарушении