Тёма Аллин. Поэма

Самое интересное, что некоторые персанажи всё еще калупаются,
оставляя поэме место, для продолжения глав. За сим прощеваюсь с вами, буратины.



ПОЭМА. Тёма Аллин.

1.
Как порою наивны девичие грёзы
и окутано таинство грешной стезёй,
где подчас, звонкий смех - превращается в слёзы,
а цветущий кашран - разложенья хернёй.

Калупаева Аллачка, светская львица
из рязанского рода холопских кровей,
не хотела с гламурною жизнью мериться
и с борделем в законной квартире своей.

И собравши сотрудников на вечерину,
в свете бархатных штор, и сиянии страз,
она, скрючив лицом своим кислую мину
всем сказала: «Настал расставания час!»

Средь модельного бизнеса светского лона,
что окутано тайною ****ских гардин
в жёсткой оргии порок со звуками стона,
слишком много нормальных и честных ****ин.

И у каждой владелице райского стана,
тот, что часто страдает от всяческих мук,
наступает момент; обкурившися плана,
со всей этой бодягой расправиться вдруг.

Калупаева Аллочка не исключенье.
Столько лет было отдано слову "гламур".
Торжества, презентации и дни рожденья...
порки, ебля и куча приёбнутых дур...

И приходит когда-нибудь время забыться.
Окунуться в неведомый счастья очаг.
Но все эти ****а гламурные лица;
только с истинных мыслей сбивают девчат.

Вот и Аллочка, где-то на задним сиденье,
от известного пидара и Кутюрье
вдруг услышала мозга его заключенье:
"Знаешь, Аллочка, мы с тобой вязнем в дерьме."

И сойдя на Тверской, возле клуба "Гетера",
где всегда многолюдно средь пришлой ****вы,
Калупаева Аллачка вдруг захотела
обкуриться обычной афганской травы.

Побродить по Москве, по аллеям и паркам,
по ночным мостовым, под красивой луной...
Познакомиться с парнем обычным, с цигаркой
из рязанских степей с жгучей знатной елдой.

И, всосав паровоз в туалетном угаре
Лейсбо-клуба столицы "Опсосный отстой"
от подружке - драгдиллерше; Скрюченой Гале,
она вышла пройтись по ночной мостовой.

Проклиная судьбинушку светского ада
и куря заколоченный Галей косяк,
Алла вдруг увидала нахального гада,
что сходил в туалет на мосту просто так.

И тряся инструментом своим прямо в реку,
что названием славила город Москву,
затянув под уздцы провиант сигареты,
парень музой взорвался в девичем мозгу.

Подойдя к хулигану и скрючив хлебало,
нежным сердцем узрев молоденченский йад,
Калупаева Алла его возжелала,
как когда-то в ночи тех пятнадцать солдат.

Пусть он выглядел просто и даже поддато:
Этот нос, эти брови, дешёвый наряд.
Но любовь – штука злая и было б ****ато
окунуться в неё, как лет двадцать назад.

- Что же сделали, вы... как, вам, право, не стыдно?
Я всё видела. Боже! Какой вы нахал!-
Калупаевой Аллочке было обидно,
ну а парень ответил: "Да просто, поссал!"

- Как вы можете писать в ночное-то время,
когда люди в кроватях сопят ото сна.
Вы, по-хитрому тихо, как злые евреи,
извиняюсь, нассали. Я поражена!

Как же звать, вас, воинственный рыцарь зассатый?
Он ширину слегка приспустив, подошёл
и не став покрывать Калупаеву матом,
повернул её задом, и просто вошёл.

От божественных ласок, прелюдий и вздохов
он по-жёсткому хлёстко, и хамски себя
с Калупаевой Аллой, без "ахов" и "охов",
соизволил вести, её сзади ебя.

Как порою наивны девичие грёзы
и окутано таинство грешной стезёй,
где подчас, звонкий смех - превращается в слёзы,
а цветущий кашран - разложенья хернёй.

Кто бы мог объяснить те порывы и взлёты,
что так Аллочке пылко пришлось испытать?
Кто в романах Гюго, иль в архилинах Гётте,
Калупаеву Аллу смог так восжелать?

Вот любви звёздный час в пелене дивной прухи.
Вот её долгожданный незыблемый свет.
И пусть где-то от зависти ёбнуться шлюхи,
но романтика - это ж не просто минет.

И не ебля в клозетах за бабки с бандосом,
не отсос у чечена за тыщи ескью,
не распутные вязки и грубые позы,
не страницы "Пентхаус", и изданья "Джи Кью".

Романтичность; она ж своей бурною негой
накрывает похлещи Бюльвера томов.
Как бы лучше смотрелся Евгений Онегин,
если б Пушкин реальною вставил любовь?

Всё закончилось быстро и сталося влажно.
- Как настырны вы, впрочем... Так, как вас зовут?
- Неужели вам, типа, того: это важно?
Моё имя дубы-колдуны вам дадут!

Закурив папироску и выплюнув в воду,
он оставил её средь ночной мостовой.
Отряхнувшись и грудью всосавши свободу,
переулком ночным он почапал домой.

2.
"Боже, как его звать? Замечательный мальчик!
Вот бы мне бы такого. Он молод, хорош.
Ничего, что шельмец и развратен, обманщик,
но елдиною статен, да образом гож.

Ни похабного слова, ни ****ского визга,
ни скандалов про ревность и "где, блять, была?"
Просто тихо, без слов; без похабного "киска".
Просто душка; не то, что Отар - сатана."

И привстав, вдруг заметила Аллочка ксиву.
"Обронил, боже правый, наверное он.
"За-кур-да-ев Артём. На-сто-ящий мужчина", -
напечатано было, под фото, о нём.

"Настоящий мужчина. Прикольно. Вот пруха.
Я уж думала - мальчик, а он вон: Артём."
И с довольными мыслями в бодроси духа
она тихо сказала: "Мы будем вдвоём!

Я найду тебя, Тёма, Тимоша, Тимончик!
Будем жить с тобой в доме, где озеро, сад...
Вечерами с тобою бухать самогончик
и верандой ****ься, где плющ, виноград."

С позитивными мыслями, в ночи мобильный
телефонный звонок поспешил зазвонить
и в трубе неожиданно голос Галинин
сообщил: "Сколько можно в обкурке бродить?"

- Что ты, душка Галиночка, паришь мне мозги.
Я свиданье собой осветила в ночи.
Было всё романтично так; плети и розги,
поцелуи, страдания, звёзды, лучи...

Знаешь, Галочка милая, это прекрасно.
Я влюбилась, по-моему, как в первый раз.
Галя в трубке промямлила: «Всё с тобой ясно!
Ну надеюсь он – гетеро, не пидарас!»

И ещё обменявшись словечками, типа:
«Дживанши», «Парадиз», «Мауриньё», «Шанель»,
Нежной ручкой, открыв дверь таксистского джипа,
Калупаева Алла захлопнула дверь

и сказав шефу: «Трогай! В Сокольники едем!»
попрощавшись с Галиночкой нежно; «чмок-чмок»,
вдруг подумала; «Завтра его в Интернете
разыщу» и поправила рваный чулок.

А на следущий день, покатавшись с Ашотом,
что водителем джипа в ночи таксовал,
полусонная Алла к себе на работу
прикатила в пустующий тихий подвал.

Подключившись к сети ФСБ картотеки,
загрузив «Закурдаев Артём» в «поиск лиц»,
прочитала: «Сотрудник из библиотеки.
Рост, вес, званье, ник и размер ягодиц.»

«Значит – библиотекарь. Вот, право же, пруха.
Умный мальчик, начитанный, ****ный врот!
Ни какой-то еблан, подзаборная шлюха,
а скорее совсем даже наоборот.»

Записав телефон, адрес, место работы,
Распечатав лицо его несколько раз
и вздыхая от ебли таксиста Ашота,
почесала рукой запотевший свой таз.

3.
В кабинет, что когда-то борделем гламурным
слыл в столичных кругах прибомонденных ****тсв,
чертыхаясь по-хамски строкой нецензурной,
вдруг зашёл улыбаясь какой-то паяц.

Сердце Аллы долбила мелодию «Брамса»
и дойдя до ритмичной ударной волны
содрогания вен под фальцетами транса,
и волнением лифчика под сосуны,

изрекла: «Что вам нужно? И в чём, вобщем, дело?
Кто вы, сударь, таков и, бля, что за дела?»
Сударь сел за столом, оглядел Аллы тело
и сказал чётким текстом: «Разделась. Легла!»

И достав ксиву опера вечной Петровки,
закурив папироску, раскрыв дипломат,
вынул папку с названием: «Ебля в ЖукОвке.
Три убийства. Два трупа. Висяк. Компромат."

Алла, текст прочитав и припомнив; что как-то
в этой ЖУковке, с тёлками светских кровей,
ублажали козла одного, ****ата;
депутата Сосланова. Чистый еврей.

Всех отъёб он тогда, когда в думе народной
принимали закон о публичных домах.
И из дружеских уз, помыслов благородных,
с каждой дамой имея базар при свечах,

всё расспрашивал он; про финансов потоки,
про аудитные тусы и оргии ****ств.
Ну а после, нажравшись, шальные пороки
воплощал изрыганием спермовых клякс.

Сударь, было хотел повторить всё команды,
но раздевшися, Алла; послушно легла
и стерев полусонно ночную помаду,
ощутила губами елдины тепла.

- Значит помер? – несчастная Алла сквозь зубы.
- Нет, не пор, а как бы вам это сказать, -
занимая оральные Аллены губы,
опер строго и чётко отрезал: «Сосать!»

Сколько длился допрос сей и как конструктивно? -
Это ведает опер и Алена мзда.
Только коротко: Было весьма креативно.
Всё довольны, особенно чья-то ****а.

4.
Среди тысячи книг про любовь и измену,
среди полочных истин, и хлама томов,
Закурдаев Артём трудовой вахты смену
вёл средь библиотекарных первооснов.

В книгах знал Тёма толк, расставляя по полкам
чешую мелководья и злата труды,
отвергая смешки, и стяжась кривотолков
про великий могучий размер, нах, елды.

Как-то старый сотрудник - Островская Нина,
возвращаясь с подсобки с Бальмонтом вдвоём,
своим опытным взглядом узрела елдину
Тёмы, ссущую криволетящим ручьём.

И от страха, быть порванной Тёминой штукой,
распрощавшись с Бальмонтам, метнувшимся вспять,
с истерическим криком растерзанной сукой;
с ненавистной работы съебалась бухать.

На Таганке, где тусклая библиотека
свою веру и истину людям несла,
что во славие знания для человека;
о Атёмии слава дурная слыла.

Иногда приходили простые зеваки
поглядеть на сотрудника книжных стязей.
Малолетнии тёлки, младые девахи, +
также было не мало обычных людей +.

Все смотрели туда, где ширинкою скромной
было то, что сокрылося, но не совсем.
И топорщилось криво, и формой привольной
красовалось средь книжных занудных дилемм.

Говорили, что как-то, с жёсткой проверкой, +
но на самом-то деле совсем за другим,
с министерской облавой к елдине с примеркой,
две слащавые дамы пришли с ксивой к ним.

И закрывши на несколько дней лон культуры
в храме томиков Пушкина с Агний Барто;
по-девически просто, с реальной натуры
раздолбили структуры своей решето.

Но назначив, в последствии, старшим кассиром
Закурдаева Тёму и еже при нём,
подкрепив назначение водочным пиром;
прижились при елдине Артёма вдвоём.

Закурдаев стяжаясь огромных размеров,
запил водочным баром, что на мостовой
и бухая в ночи средь мадам кавалеров,
отличался какой-то столичной тоской. +

Но любовная связь, поглотившее думы
Калупаевой Аллы и Тёмы с елдой,
раскачала свои куртуазные струны
под луной, и под звёздами на мостовой.

5.
Той же ночью, счета в «Втор Чер Мед Юзерс Банке»,
Калупаевой Аллой, столичной звездой,
что снимала пентхауз на заёбшей Солянке,
укатили в приёмную, пулей, стрелой,

к уважаемой всеми фигуре столичной;
управленцем отдела внешведомств Москвы,
состоявщем при мэре, что кстати логично,
и при истинных ценностях светской братвы.

При народе всем избранным в думу тех фракций,
что политику власти не смели топтать,
призывая к порядку без дискриминаций
бизнесменов «из бывших» и прочею знать.

Офицера, стоящего чётко - конкретно
за Россию, за родину и за себя,
подполковника службы кремлёвки секретной;
то есть избранным свыше из зданья Кремля;

Наметдинова Сосу Калтунпапашвилли -
чистокровного чукчу нанайских кровей.
Правда, в паспорте звероподобной страшилы
было чиркнуто просто: «Казахский еврей.»

Среди жизни, где деньги сверхприбылью тают,
где законы иные в структуре своей
ум, честь, совесть и прочие ценности шпарят,
сокрывая доходы от грешных людей,

направляя потоки бумажных исчадий
в направлении правильно выбранных сил,
ради истинных ценностей денежных партий,
чтоб един был валютой российский наш мир.

Прикрываясь подъёмом цен внешнего рынка
нефтехимии, газа и всяческих яств;
Наметдинов Сосу – офицер-невидимка
Калупаеву Аллу оставил без средств.


6.
-Значит это судьба, - прошептала чуть слышно
Калупаева Аллочка; «Это судьба.»
- Извините, наш банк не виной! Так уж вышло;
ваши вклады пропали, пардон, навсегда.

Вы - красивая девушка, Алла, и, право
я не знаю, уж как предложить вам сие…
Вобщем, я бы вам вдул… За рубли, для начала…
У меня девять сотен всего.
- Уи мосье!

Девять сотен пришлось отрабатывать честно.
Как обычно: в два твёрдых банкирских смычка,
после старший кассир, виновато, но пресно
совершил три подхода в четыре толчка.

Подошли два охранника в штатском, с дубинкой,
на халявную случку за двести рублей. +
С Калупаевой Аллочкой, светской блондинкой +
кувыркалось пол банка обычных людей.

Заработавши честным путём двадцать сотен
и поправив свой образ подмятый слегка,
что всё так же красив, мглист путём своим, моден;
поспешила на мост, где она паренька

повстречала когда-то в снах ладана плана, +
Закурдаева Тёму, Тимошу, на век.
И теперь, без финансовых уз, и обмана,
как простое бабье, как простой человек,

она встретит его, как обычная баба,
а не ссучиный светский гламурный отсос.
И имея елдину Артёма масштаба,
Алла снова впадёт во любовный наркоз. +

И пусть нету бабла и квартира – у Сосы,
нет борделя и вобщем-то нет ничего.
Есть; две тыщи рублей, коробок, папиросы,
да и тело пока ещё «очень того».

Ну, а главное, есть чувство к мальчику, - Тёме.
Пусть он - библиотекарь с зарплатой скудной.
Пусть он вязнет в ****е, как в тугущем проёме,
но зато он – романтик, хотя и чудной.



(Я ж не робот. После допишу остальное)