Ева в красном уголке

       
За окном валил снег. Тусклая лампочка под потолком изредка подмигивала Степану Акимову, будто поощряя художника, чтобы тот веселее водил кистью по почти закрашенному холсту. Но и без того работа продвигалась скоро. Последний удар кистью и Степан, устало вздохнув, отложил палитру и тупо уставился на полотно. Он так и просидел бы до утра, уставший и опустошенный, если бы по скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, в его мастерскую, не прогромыхали чьи-то шаги. Акимов моментально вскочил, схватил валявшийся на полу громадный отрез холстины и в спешке накинул его на мольберт. В дверь постучали.
- А, Усачев, проходи, гостем будешь, - без особой радости промолвил Степан, кое-как разглядев в полутьме коридора засыпанного снегом Сергея Усачева. Они вместе учились в мастерской великого Ильи Репина, потом с большим воодушевлением встретили революцию, теперь вот оформляли Дворцы съездов, агитпоезда, писали портреты передовиков производства и громадные панорамы величественных новостроек.
- Чаю будешь, Серега? – спросил Степан и, не дожидаясь ответа, загромыхал чайником.
- Чаек, конечно, купец, да все ж спиртик-барин! – белозубо улыбнулся Усачев, извлекая из кармана на заказ сшитого пальто пузатую бутылку чистого, как родниковая вода, спирта.
- Ты, это, полегче со словечками, стены сам знаешь, - испуганно прошептал Акимов.
- А я и говорю, да здравствует товарищ Сталин! – громко, так что кот Васька, вознамерившийся было нагадить на транспарант, восхваляющий единство партии и народа, испуганно метнулся в самый дальний угол, заваленный чистыми холстами и свежеструганными, пахнущими терпкой хвоей подрамниками. Наступила зловещая тишина, только ветер тоскливо выл за окном, играя висевшей на одном крюке водосточной трубой.
Друзья, присев поближе друг к другу, плеснули спирт по стаканам, чокнулись и молча выпили. Спирт, разлившийся по пищеводу обжигающей лавой, постепенно снял напряжение и развязал языки. Впрочем, не до такой степени, чтобы с губ опять слетела недозволенная крамола. Совсем скоро, когда бутылка опустела больше чем на половину, мир уже не казался таким страшным и угрюмым, а под потолком моргало уже две лампочки. Васька, почувствовав доброжелательность людей, вышел из своего убежища, и как всегда, перепачкавши лапы в лежавшей на полу палитре, стал играть накинутой на мольберт тряпкой. Изловчившись, он высоко подпрыгнул, намертво вцепившись острыми когтями в холстину, и грохотом, достойным залпа «Авроры», бухнулся на пол, обнажив только что законченное произведение Акимова.
- Ни хрена себе! – присвистнул Усачев, - разглядывая в тусклом свете картину, - ну ты даешь парень! Шедевр! – Сергей вскочил на ноги, едва не опрокинув табурет, буквально подбежал к мольберту, еще раз удивленно присвистнув.
- Нравиться? – спросил подошедший Акимов. - «Ева в красном уголке», называется, - шепотом, чтобы даже Васька, опять забившийся в угол, не расслышал, пояснил Степан.
На холсте во всей своей наготе возлежала на красных знаменах прекрасно выписанная красавица, ни чуть не хуже чем Даная у Рембранта, и подняв вверх, прямо под нос сталинского портрета червивое яблоко. Картина и впрямь была написана в лучших традициях русской академической школы и вызывала у зрителя такой сильный эффект отвращения к красным полотнищам и строгому портрету усато-трубочного вождя, что если бы не конфликтующая с этой мерзостью красота женского тела, то быть бы ей резаной ножом при первом же публичном показе. Еще раз окинув взором полотно, Акимов быстро упрятал его под холстину, прибив для верности от шкодливого кота концы материи, спадающие на пол, чуть ли ни десяти сантиметровыми гвоздями. Сергей еще немного посидел в задумчивости, допил принесенный спирт и, пожелав Степану спокойной ночи, накинул сшитое на заказ пальто, проскрипев ступеньками лестницы, ушел в пургу.
На утро к Степану Акимову пришли пятеро в кожаных куртках при оружии. Васька, чувствуя неладное, пулей кинулся в ноги пришельцам, лишь только хозяин отворил дверь. Одна из «кожаных курток» пнула кота, словно футбольный мяч, другой грубо отстранил с прохода хозяина, остальные принялись отдирать закрывающий мольберт холст от пола.
- Что это, я тебя спрашиваю, гражданин художник, что это такое? – взревел один из непрошеных визитеров, видно старший, потому как его кожанка была смазана гуталином намного обильнее, чем у его товарищей.
- Картина, товарищи, моя новая картина, - невозмутимо ответил Акимов. – Нравится? «Смерть комсомолки» называется.
На холсте возлежала молодая девушка, в красной косынке, немного сползшей на мужественное лицо, закаменевшее величием выполненного долга, в наглухо застегнутой кожанке, сквозь которую, вопреки всем законам реализма проступали два кровавых пятна. В поднятой руке смертельно раненой в неравной борьбе с контрреволюционными элементами алела гвоздика направленная в сторону портрета вождя всех времен и народов. Фоном величаво драматической сцены служили красные знамена с государственной символикой и призывами не жалеть жизни ради дела революции. Картина вызывала такой героический настрой, что ее хотелось сразу нести на только что открывшеюся выставку художников-революционеров, посвященную четвертому, сверхплановому отелу буренки Коммуны – гордости колхоза «Светлый путь», что и было сделано товарищами в кожаных куртках. Полотно имело огромный успех, и вошло во все каталоги выдающихся произведений соцреализма. Вот только со временем на картине, кочевавшей с одной выставке на другую, сквозь слой краски все-таки проступило изображение червивого яблока.