Ты жива ль ещё, моя лохушка?

Ты жива ль ещё, моя лохушка?
Жив и он, волшебный инструмент.
И по сей день чешется макушка,
Вспоминая твой кордебалет.

Говорят, что на Тверской берлогу,
Ты, задрота, как и нумера
На Добрынке, где нас было много,
Не жалее ни о чём сдала.

Чешут мне своими языками
Буд-то ты, в тревоге обо мне,
На Варшавку в юбке с каблуками
Прёшь дорогой при косой луне.

И строфою женского размера,
Раззодорясь ночкою густой,
Вспоминая лон моего хера,
Лапаешь свой ушлый сухостой.

И тебе всё чудиться, что где-то
Среди пальм и мокрого песка,
Шоколадка-девка до рассвета
Водит мне грудями у виска.

И в меня кошачьими ногтями
Вниз по телу, грубо, налегке,
Прикасаясь алыми губами,
Шепчет на туземском языке:

«Что, мол, всё! Конец твоей лохушке!»
И меня её голодный род,
Что живёт на дальней деревушке,
На костре поджарит и сожрёт.

И пред смертным часом, я, румяный,
Вспомню о распутнице былой;
Пофигистке, той своей упрямой,
Пред Кастальской роковой чертой.

Так не ссы ж, не ссы ж, моя отрада!
Полноть тебе, право, причитать
И бухать с пьянчугами отраву,
Да свои им прелести давать.

Я вернусь варшавскою дорогой
Вдоль кустов, где молодость брела.
Не жалею жизнии убогой
И тебя, что звала, да звала.

А пока, я, телом своим потным
Предаваясь почестям извне,
Став на миг распущенным животным,
Вою в куртуазном дефиле.

Ты забудь, забудь меня, лохушка!
Всё пройдёт, как с пьяных гласов бред.
И по сей день чешется макушка,
Стоит оголить кордебалет.