Лиловые сумерки

Лиловые сумерки


       Солнце уже село, но закат всё еще изощрялся, ляпая по облакам всё новыми и новыми оттенками красного. Разломы скал развлекались, перебирая нюансы чёрного, а отсветы с облаков словно цветным туманом заполняли прозрачный воздух.
       Солнце уже село, но закат... пронзительнее нежности, неспешнее снегопада, томительнее осени, прозрачнее слёз акварели... до озноба...
       – Лиловые сумерки, – еле слышно, словно вспоминая, словно тоскуя, пробормотала она.
       – Лиловые сумерки, – тоже словно вспомнил он.
       – Откуда ты?... – обернулись они друг к другу. – У вас тоже? – стояло в глазах у обоих.
       – У вас тоже? – спросила она. – Расскажи.
       Он положил ей руку на голое колено, словно полуобняв её.
       «Он пытается навязать мне свою волю, лишить права вольного выбора, права отказать. Он привязывает меня, чтоб потом, как других – бросить. Зачем мне это? – она прислушалась к шороху горячей мглы, которая сквозь два слоя кожи вползала в её кровь. – Если он сдвинет руку, если он хоть на щепоть сдвинет руку вверх, я встану и уйду».
       Она накрыла его ладонь, оплела её своими пальцами.
       «Она пытается лишить меня воли, она уже пытается отказать. Она привязывает меня, а потом, как от других – уйдёт. Зачем мне это? – он вчувствовался в нежный морок сияния, который сквозь два слоя кожи впитывала его кровь. – Если она уберёт мою руку – только попытается! – я уйду».
       Его руку грело её колено.
       Её ладони уютно было на его руке.
       – Расскажи, – выдохнула она.
       – Сейчас, – подавил вздох он.
 
       Они сидели на ещё тёплом камне, свесив ноги в пропасть, кругом теснились уступы скал, перед ними закутывалась в сумерки долина, а на недалёком горизонте с тающим алым облаком баловался тающий алый луч.
       Он попытался сдвинуть руку вверх, она попыталась помешать – но ни у кого из них не хватило на то силы.

       – В моём кругу солнца нет, но раз в сто одиннадцать лет, чтоб погибшие души вспомнили, чтО они потеряли... Солнце так и не выползает – истинный свет брезгует тьмой, но случается, что облака... Чаще, конечно, тучи покрывают весь горизонт, темнота просто разбавляется мутью, чтоб потом опять – темнота стала тьмой. Но случается...
       Облака не успевают, подойдя к грани тверди, задавить её, ветер не успевает разогнать их, и вольные лучи – они и не вязнут наглухо в серости, и, заполучив игрушку, не уносятся в бесконечность пространств.
       И настают лиловые сумерки.
       И мёртвые души перестают кричать от вечной боли. Они плачут от отчаяния.

       Он жёстко потёр себе щеку. Она попыталась улыбнуться, но губы не послушались её.

       – В моей сфере нет запретов: и ночи нежат тёплой темнотой, и днём ослепительное солнце плещется лучами. Можно и по снегу пробежаться босиком, чтоб потом отогреть ноги у камина, и, в свой черёд, вымокнуть, гуляя под неспешным дождиком, шлёпая босыми ногами по разлившимся на тропинках лужам. И дни заняты любимой работой, и ночи – счастьем.
       Но иногда... Нет, не раз в сто одиннадцать лет – чаще, но всё равно редко. Реже, чем здесь, на Кавказе, тихая метель, реже, чем здесь, на Кавказе, тихий листопад, реже здешних радуг, может, раз в пару лет сумерки заполняются отраженным от теней светом, воздух – томительными запахами, а души бессмертных – воспоминаниями.
       Настают лиловые сумерки.
       И святые плачут.

       Он усмехнулся. Нет, у него только чуть дёрнулся угол рта.
       Она не расплакалась тоже. А одна слеза, которую успела проморгнуть – не в счёт. Он не успел заметить её.

       Он повернулся к ней. Она смотрела на него. И огонь столкнулся со светом.
       – Убери руку. Мне больно.
       Он сглотнул.
       – Не могу. Твоя ладонь...
       Она опомнилась – разжала пальцы. Он оторвал руку от её колена, помахал ею в воздухе, охлаждая ожоги. Она потёрла ледяные синяки на колене и проворчала:
       – И как ты оказался-то здесь, за своими кругами...
       А он ответил:
       – Я распылил платок.
       – Ты?.. – она оторвалась от своей коленки и опять повернулась к нему. – Так это ты – тот, который способен жалеть?!
       – Меня выбросили сюда, чтобы я понял.
       – И ты?
       – Я понял. Грешников жалеть нельзя.
       – Их так много...

       Она всё смотрела на него, и его ладонь опять дёрнулась к её ноге, но вместо – потянулась, потянулась к её лицу, прикоснулась к щеке, чуть погладила.
       «Не содрать бы кожу».
       «Наждаком по туману облака?»
       «Парное молоко...»
       «Парит... к грозе?»
       – И как ты оказалась-то здесь, вне своих сфер! – почти выругался он.
       А она ответила:
       – Я вымыла землю.
       – Ты?! Это ты выстирала землю, которую обычно целовал...
       – Я улыбнулась над праведником, – оборвала его она, – и меня отправили сюда, чтобы я поняла...
       – И ты?
       – Я поняла. Над праведниками нельзя смеяться.
       – Их почти что нет...

       Он совсем повернулся к ней, их колени соприкоснулись и прижались. Но сильнее туманил голову её взгляд – она не опускала глаз. И языки огня бились о стену света.
       Он поднял другую руку... Теперь её лицо было в его ладонях, как чаша... как цветок в чаше... как бабочка на цветке...
       На чаше цветка полного вина и мёда.

       – Ты не боишься – тьмы?
       – В нежности нет тьмы, а только любовь.

       - Тебе не поставят в вину – любовь?
       – В моём кругу огонь не в укор.

       И огонь сплёлся со светом.