Жадан в переводах Андрея Пустогарова

=======БИБЛИОТЕКА ВЕРЛИБР-КАФЕ=======

СЕРГЕЙ ЖАДАН, р. 1974.

Переводы с украинского Андрея Пустогарова
http://www.stihi.ru/author.html?stogarov

Регби
авиахим
Иисус симпатизирует аутсайдерам
Мормоны
Дезертир
Скажи монстрам до свиданья


РЕГБИ

Для меня это все началось лет в семнадцать,
в семнадцать жизнь выдавливает тебя,
будто защита противника в регби,
в семнадцать вдруг говоришь - какое это сладкое слово - система,
не упусти свой шанс, в семнадцать заходишь
первый раз в бар и видишь травмированное поколение -
грустных мужчин в теплых свитерах, под теплыми свитерами
спрятали они - теперь ты знаешь -
под теплыми свитерами спрятали они свои биографии,
это хорошее место, чтоб спрятаться от обид,
забей, говорили они, вытирая кровь с курток
и выбрасывая разодранные футболки
с именем Марадона между лопаток, забей,
настоящая борьба, настоящий отстрел будут позже,
а сейчас забей, сейчас просто зима, похожая на все остальные,
вот снег, из которого вынули сердце,
дождемся хороших новостей,
хороших новостей,
хороших последних новостей.

Десятое января, середина зимы, что ж это за середина зимы,
думаю я? Через что я прошел? Что ждет меня впереди?
Столько всего переменилось за это время, а они все сидят -
попрятались до лучших времен.
Вот поэты - под кожей спрятали ненапечатанные стихи,
вот дети - железными челюстями перегрызают артерии
старой затасканной жизни,
а ты сама, чем защитишься ты от обид?

Учись на моих ошибках, я делал их, чтоб тебе было на чем учиться,
еще тогда в семнадцать я знал - кому-нибудь это пригодится,
если между лопаток тебе вставили твою паранойю,
значит, ты теперь должен прикрывать всех обиженных и слабых,
я - король неудачников, теплый свитер, тяжелый от черной крови
поможет мне вынести ваше нытье.

Если бы я играл в регби, если б я нормально играл в регби,
думаю я иногда, все было бы по-другому,
если б я только играл в регби, я бы прижал к себе
свой мяч, будто сердце, если меня и выдавят из этой жизни,
так только вместе с моим мячом,
короли неудачников, что бегут в рваных вязаных свитерах
под изумрудным небом,
тяжелая обувь у них на ногах,
над ними поют лесные птицы,
и, пробиваясь сквозь речную осоку,
шепчут, шепчут
они
ма-ра-дона.


АВИАХИМ

мне уже вот-вот надо было на вокзал и я собирался
смотрел на утренние субботние балконы
свет столько света
женская стирка на веревках
грустные мотыльки за час до отъезда

я что-то слышал об этом празднике
видел людей что все шли на ипподром
десятая годовщина революции
цеппелины пламенели в небе как красные сердца коммунаров
и молоко на еврейском рынке нагревалось
покорное и тихое как гонимые апостолы

я даже глянул вверх надеясь хоть что-то разглядеть
и маленький резвый самолет уже кружил над трибунами
молодые авиаторы стояли на поле
как потрепанные библии
держа в руках записные книжки с номерами телефонов
перебирая в карманах арахис и презервативы
глядели как самолет вдруг начинает падать
и пилот чтоб не врезаться в зрителей
направляет его на деревья

и я подумал боже блажен твой разлившийся свет
спасены твои дети что курят черный табак
спасены курильщики с пальцами коричневыми
как зрачки больных желтухой
спасены распорки твоих крыльев
все что переполняет нас
размеренность летних рассветов
роса на окне женский голос зовущий с балкона
переломленный как роза хребет авиатора
сладкий голубой воздух его противогаза


ИИСУС СИМПАТИЗИРУЕТ АУТСАЙДЕРАМ

Я глянул на море и вдруг все понял –
третий день я шлялся по пустому берегу,
выходил к лиману, над которым висели дожди -
знаешь, они падали в лиман и плавали в нем, как рыбы -
третий день смотрел на золотые огни закусочных и мотелей,
на станционный буфет, где бригады рабочих в белых майках
накачивались алкоголем, и от их сладкой слюны
водка становилась розовой,

и вот о чем я подумал –
Иисус был красный,
он специально сделал так, чтоб ты мучился,
натыкаясь на ошибки в его чертежах,
он специально сделал так,
чтоб тебе чудился его голос –
смотри, говорит он,
вот твое сердце, вот ее сердце, чувствуешь, как они бьются?
ты жив, пока слышишь движение и шелест у себя под кожей,
ты жив, пока видишь то, что происходит в глубине,
под поверхностью вещей.

И еще я подумал –
эти велосипеды на песке,
эти проповедники на спасательных вышках –
надо зайти далеко в воду
и проповедовать медузам и летучим рыбам,
читать им, пока они терпеливо плавают вокруг,
растолковывать им самые темные и ужасные места,
из словаря, говорить им –

Иисус был красный –
это ведь левацкие штуки - его хождения по воде,
или апостолы – эти выпускники инженерных факультетов,
что собираются по фабрикам на тайные вечери,
эти золотые нити в твоем свитере,
царапины на коленях,

Точно! Иисус был красный –
он рассчитывал на коммунистические принципы птичьих полетов,
и все для того, чтоб ты мучился,
вслушиваясь в сердцебиение велосипедов и деревьев,
в разговоры рабочих,
чьи языки промыты холодной водкой, как новые детали.

Молодая трава, что вырастет на этих фундаментах,
молодая трава, о которой никто ничего не знает,
молодая трава, вокруг которой вертится небо,
трава – молодая и влажная,
ради которой все и происходит;

у этой девочки такие тонкие сосуды,
что иногда по ним не может пробиться кровь,
зимой, когда кожа пересыхает, как реки,
слышишь ее сердце?
ее сердце бьется медленнее,
это значит – сейчас она спит
или просто очень спокойная.


МОРМОНЫ

Мормоны выстроили
церковь рядом с театром, разбили
пару клумб, многие теперь договариваются
встретиться именно там;

веселые, улыбчивые мормоны в строгих
костюмах, бледные после кровавых сумасшедших
уик-эндов.

В новых церквях явно что-то делают с кислородом –
их прихожане собираются поутру, вынимают
все эти шаманские штуки, окровавленные пружины,
хромированные крюки, на которые
вешают жертвенные радиоприемники,
и пишут кровью на стенах –

того, кто дошел до этого места, уже не остановит наш голос,
того, кто прочел эти надписи, уже не спасет ни одно учение,
идя по кровавому следу своей любви, помни
о ядовитых змеях, что лежат на дне пакетов с биомолоком.

Когда я стану мормоном,
я буду стоять с друзьями на солнечной стороне улицы,
смеяться и разговаривать о погоде:
я каждое утро вычищаю из-под ногтей кровь,
потому что я каждую ночь раздираю грудь,
стараясь вырвать все лишние сердца,
что каждую ночь вырастают во мне,
как земляные грибы.


ДЕЗЕРТИР

Я брал из воды только солод и лед,
я проходил через поля, где растет кукуруза несдавшейся Европы,
там, среди беженцев с пожитками, бродячих дезертиров, циркачей,
дербанивших складЫ бундесвера

я начинал с того, с чего и надо было начать –
еще пара дней и никто уже не в силах будет
повторить эту зелень с темным соком внутри;

сколько раз я прибивался к ним и вместе мы перегоняли стада темноты,
они останавливались в утреннем городе
в форме французских волонтеров,
патрулировавших дороги во время балканской войны.

Двигаясь в их неспешных рядах,
я брал с их ладоней лишь рыбу и листовки,
уже тогда зная –

однажды среди осени,
когда в страну сквозь заводские трубы ворвутся бесы,
течение жизни снесет меня прочь
от заводов и теплых жилищ,

с их дезертирским скарбом, детскими подушками,
игрушечными тележками. И, зная наперед,
чем все кончится, я говорю тебе именно теперь –

что я ни делал, за что ни брался,
я бил в барабаны и выбивал себе мозги из стартовых пистолетов,
чтобы ты услыхала эту стрельбу в ночном воздухе.

Однажды это происходит,
и твои волосы темнеют по осени,
когда солнца становится меньше,
когда раньше темнеет,
и вода у тебя на ладонях – прирученная тобой вода –
прячет в себе голоса кукурузной листвы –

однажды они соберутся вместе и попробуют помочь:

- Все у них только начинается – скажет один.
- Да, - кивнет другой, - они думают, что смогут начать все сначала.
- Но слова их рассыпаются на гласные и согласные
- И сквозь их молчание катятся воинские эшелоны.
- Он неуверенно показывает ей зарубки у себя на руках.
- Она шепотом рассказывает ему о своих.
- Потому что он слишком хорошо все помнит.
- Потому что у нее такой чуткий голос.


СКАЖИ МОНСТРАМ ДО СВИДАНЬЯ

Юра Зойфер, рожденный на собственной фабрике,
учился иностранным языкам у дрессированных попугаев в отцовской конторе.
Потом говорил, что если чему и научился в детстве – так это путешествиям,
когда неделями спишь не раздеваясь,
застряв в очередном порту.

Заняв вместе с крысами и цирковыми обезьянами
лучшие места в трюме, он
на ходу вытаскивал рыбу из черной воды и разговаривал с монстрами,
что вылетали из снов пассажиров третьего класса.

Юра Зойфер говорил:
рыбы в воде – как метафоры в речи.
Позже, водя дружбу с самыми опасными
представителями общества и меняя марксистские листовки
на разноцветные камушки и оловянных солдатиков,
он часто бывал в столовых для бездомных,
прятался в ночлежках,
организованных красным крестом,

выводил на площади цирковых животных
и вел агитацию.
Запомните эти дни, говорил он публике,
собирая у нее монеты, запомните –
цирк, революция и кабаре
уберегут наши города
от апокалипсиса.

Однажды, незадолго до ареста, засыпая
на пустых мешках из-под военной почты после того,
как обмотал глотки своих простуженных животных
старыми газетами, он увидел –

будто стоит на каком-то вокзале у широко открытых дверей зала ожидания
среди толпы неизвестных ему людей и не может выйти наружу,
ослепленные светом солнца, все они толкаются и не могут выйти, все эти

клоуны и террористы с бумажными бомбами, самоубийцы, шулера со своими зазнобами, актрисы порнофильмов, ветераны из приютов, банды сербов, делегации арнаутов, отряды наемников, группы повстанцев, сотрудники железнодорожной станции, пассажиры, выпавшие из вагона, на себя взвалившие сломанные пишущие машинки и патефоны, картонные колонны и бумаги рулоны, весь ломаный реквизит, что на своих горбах вынуждены всюду возить, будто ларцы с дарами, все они, стараясь вырваться, толклись перед открытыми дверями

И тогда, проснувшись, он написал –

Вот мои сны, что приходят негаданно,
вот мое радио, полное пропагандой,
и чем проще и громче она,
тем страшнее потом тишина.