Обстановочка-97

(Сентиментальный романс памяти Саши Чёрного)

I
Дочь в гостиницах спит, сын на службе в «Союзрэкетире»,
За товаром в Стамбул укатила с подругой жена,
Я неделю как пью в холостяцкой, почти что, квартире,
И тоскует душа, в безысходности вянет она.

Денег нет ни гроша, даже хлеба – буквально ни крошки,
Косячок бы набить, да дрожит папироска в руках.
Телевизор включу, там играет премьер на гармошке,
И бабёнки поют в оренбургских пуховых платках.

Всенародный Борис обнимается с Биллом и с Колем,
Так и тянет плясать, как услышу я эти слова:
«Всё в порядке у нас, ситуация вся под контролем,
демократия наша, она, понимаешь, жива».

Я за дружбу и с ними, и даже с Саддамом Хусейном.
Я всегда демократом был просто до мозга костей.
Только кто бы пришёл, похмелил хоть дешёвым портвейном,
Я приму, как родных, даже самых незваных гостей.

На шестом этаже скачут пьяные девки, как кони,
И трещит потолок, и качается люстра, звеня,
А за стенкой сосед всё варганит шашлык на балконе
И гранаты швыряет, но, к счастью, пока не в меня.

На площадке у нас пятый день отмечают поминки –
То ли пёс у них сдох, то ли кот у них выпал в окно.
Так ли важно, за что они пьют там под звуки «Калинки»,
Мне на них наплевать, и своих неувязок полно.

Зазвонил телефон, и я вздрогнул на финском диване,
Из трясущихся пальцев упал недобитый косяк.
Незнакомый майор сообщил, что вчера в ресторане
Застрелил мою дочку какой-то залётный маньяк.

Я смеялся в ответ, я, конечно, ему не поверил,
Но приехать просил к опознанию вежливый мент.
В этот самый момент распахнулись железные двери,
И с площадки недобрым повеяло в тот же момент.

Я узнал пацанов и безмолвно застыл у порога.
Защемило в груди, и мне стало понятно без слов:
Всё одно к одному – отстрелялся сынок мой Серёга,
Я, по правде сказать, был к такому финалу готов.

Двое суток подряд поминали Серёжку с Иринкой.
Я держался как мог, расслабляться себе не давал.
Сумасшедший наш дом оглашался «калинкой-малинкой»,
А сосед ненормальный гранаты с балкона кидал.

Грустный день похорон – всё, как будто в киношном тумане:
Катафалки, венки, непонятные эти гробы.
И не мог я понять – то ли всё мне приснилось по пьяни,
То ли крест мой такой, и нельзя убежать от судьбы.

II
Три недели лежал – отходил от Большого Загула;
Задавило меня неотвязное чувство вины.
И не вспомнить теперь, кто принёс мне пакет из Стамбула –
Заказное письмо от подруги любимой жены.

Я с трудом разобрал неестественно чёткие строчки
И врубиться не мог – что за чушь сочиняет она?!
Ведь не знает жена, что лишились мы сына и дочки,
А в письме приговор: не вернётся в Россию жена!

«Всё серьёзно вполне, не банальная эта измена –
Неземная любовь! Ты поймёшь, коль совсем не дурак.
Ангелина твоя полюбила Зозо-бизнесмена
И уехала, то ли в Ливию, то ли в Ирак.

Только ты не запей, не помри там от белой горячки,
Ты ещё молодой и к тому же любимый отец.
На балконе найдёшь тридцать тысяч «зелёных» в заначке –
Раздели на троих и на Алке женись, наконец!»

Значит, знала жена, что я Алку люблю чуть не с детства!
И подруге своей не стеснялась о том доложить.
Но зачем мне теперь нелегальное это наследство,
Если мрак на душе и нисколько не хочется жить.

Я не то чтоб сдурел, но хотелось намылить верёвку,
«Парабеллум» Серёгин хотелось приставить к виску.
Но подумав о Ней, я сумел оценить обстановку –
Опрокинул стопарь и небрежно развеял тоску.

Как-нибудь отвлекусь я от этой трагедии жуткой,
Брошу наглухо пить и другие узлы разрублю.
И на Алке женюсь (пусть считают её проституткой),
Всё равно я её – эту рыжую стерву – люблю!

Разве кончилась жизнь, если столько прикольных сюжетов,
Где и кровь, и любовь, и попойки, и слёзы, и смех.
Да к тому же у нас не хватает весёлых поэтов,
Потому и пишу, на посмертный надеясь успех.