Елда

ЕЛДА


Я по барам да злачным местам отродясь и не шарился,
но сподвигла меня на сие злая участь да прыть.
В этой жизни раздольной я муторно в пламени парился,
всё мечтая скорее об сим приключеньи забыть.

Казачок мне налил стопарь водочки стольной анисовой,
да в углу тёмном морщился с сабелькой пьяный драгун.
Я как вспомню усадьбу с хозяюшкой Марфой Борисовной
и слова той в мой адрес на ложе: «Шальной балагур»

Как-то высший свет общества всех подсобрал на гуляние.
И в имении Марфушки графской играли всем бал.
Её муж, инвалид, ранен сильно был и в наказание
часто каялся в церквушки местной, и бал отвергал.

Собрались у графини князья и девицы додельные;
Семеновичь Эльвира – мамзель благородных кровей,
Главпочтмейстер Архип, и братья циркачи - Пустомельные,
Обер-форшнейдер Кацман, и куча гламурных ****ей.

Я служил тогда в чине корнета трубой в кавалерии
и скажу не скрывая; с графинею Марфушкой спал.
Её муж отставной генерал инвалид был в постели и
мне за жинку, - графиню свою, - ордена воздавал.

Был на бал приглашён я как гость дорогою графинею
и войдя, среверансил всем, дабы представиться так.
Средь гостей обратил я вниманье на тёмного нигера,
нн пиит был какой-то, - лиричный столицы простак.

Простачок – простачком, ну я девак собой завораживал,
воздавал ввысь бравадою им остротой дивных слов.
Чу, и свет моя Марфа Борисовна женскою блажею
одарила пиитика бархатом дамских оков.

В суете-толкотне среди тусы богемного племени
он с графиней моей был оставлен во спальнях дворца.
И от злости, и местии, что из меня с откровением
изливалась, я принялся всем им воздать за творца.

Проскакав за лесок, я подался в Махновское логово,
Контрразведке Повстанческой армии адрес я дал,
объявив так:
- Гвардейская секта Аумсинрикёнова
собралась супротив анархической власти на бал!

И кричат, как на митингах слоганы против Анархии,
и дворцовую светскую жизнь воспевают, да чтут,
Увлекаясь; как всякие батьки в убогой епархии,
Там устроили оргию... Проще сказав – всех ебут.

Поднялся перед хлопцами Нестор Махно в портупеи и
чёрный цвет, на знамёнах, заката ловил светлый блик.
- Браты, други мои, за анархию - мать! Смерть злодею!-
Пронесся над повстанцами гарными батьки злой крик.

Окружила махновская братия секту Аумову.
Во дворце всё плясала на бале шальная тусня
и не зная, что там за оконцами хлопцы по-умному
эскадрон пулемётов расставили, пушкой блюдя.

- Вашей секте поганой не статься в таком положении! -
Крикнул батька и музыка вальса ушла восвоясь.
- Выходите все, погани - Францы со всяко Вильгельмами
и признайте военного времени партию-власть!

Повалил из дворца постепенно народик бомондовский
и у входи-ка с ручками вверх стал смиренно торчать;
Семеновичь Эльвира – мамзель с Главпочтмейстером доблестным,
Обер-форшнейдер Кацман, и вся Пустомельная брать.

Показалась в дверях и хозяюшка Марфа Борисовна
в той ночнушечке светлой, да ладной, что я подарил.
А за нею с огромного вида елдиною лысою, -
то есть с ***м по-нашему, - тот наглый нигер парил.

- Не стрелять! – прозвучала команда откуда-то из дали.
И в глазах моих тонкой слезинкою горечь взялась;
Это ж надо, какие-то сраные выходцы нигеры
наших барышень-девок ебут просто так себе всласть.

Я достал револьвер тот, что с****ил у Обер-форшнейдера
и с ухмылкою подлою выстрел я им совершил.
В тот же миг за спиною взгремели орудия залпами,
раскрошив всю тусовку уёбков в кровавый кефир.

Я вернулся в Москву, где деньжонки и власть-диктатурия.
И скрываюсь от тысячи глаз и людей Губчека.
Прячусь в барах среди воронья и пьянчуг пролетария,
заливая анисовой водочки в горло себя.

Моя ревность теперь несуразная гложет истомою.
Не могу я заснуть, ибо вижу я нигера вновь,
ну и Марфу родимую им, наглецом, ублажённую,
и его жеребскую елдонного вида морковь.



мб