Бланкъ

БЛАНКЪ. ПРИДАНИЕ СТАРИНЫ УБОГОЙ.



Закружило завьюжило вечерней снега пушистого.
Александровским садом спустилась Москвою зима.
Я чепашу тверёзой походкой с бутылкой игристого
щекотливого душу подтульского в газах вина.

Здесь знакомо мне всё среди ереси и сумасбродия.
Здесь своих парковал я с Собчачкой шальных лошадей.
Помню, как я с бомжами всё спорил ночами о родине,
заливаясь сухим баритоном для местных ****ей.

Я раскуривал тут трубу мира с исчадием племени,
тут Егорушка летом с другами бравировал вдым
и Земфирушка серым жабо застревала во стремени,
да гусарскую песню тянул борода бардодым.

Помню, как полюбил я красотку - студентку Аксинию.
Руки вкровь я с аббатскими прихвостнями разбивал.
И ваял ей для удали я свои трели спесивые,
её тело ночами в общаге обшарпанной драл.

Горделивой походкою, словно мещанка в довольствии,
свет Аксиния бросила чахлый университет
и наслушавшись панков крамольные ритмы мелодии,
распрощалась со мною, свалив в свой родной Нахапет.

Я от горести с нечистью запил три дня и три ночии.
Отвела мне лишь душу шальная дивчина одна,
Вопрошая меня: «Быть в достатке, мерзавец, не хочешь ли?»
Обогрела меня, словно царская ложа – жена.

За неделю в порядок привёл я своё понимание,
с ней я понял, что в жизнии всё не по воле творца.
И устроила душечка Бланка на первом каналие,
лицезреть дабы познеровидное рыльце мальца.

Заработал я денег на Эрнстах ни мало - ни менее,
только муторно сталось мне с новою силою дум.
Как-то ноченькой тёмной вернувшись в родное имение,
я встревожил уже атрофированный душки ум.

Запряг тройку лихую ксненовым светом струящую,
напоил вороных до отвала шальных скакунов,
нацепил портупею свою баловскую гулящую,
плюнул чиксе в ебло и тот час же в Москве был таков.

Поступил пионэром в Чека, удостоившись звания.
Исполнял до краёв и глубин свой общественный долг.
И добился высот средь поэзии я, и признания.
Стал к врагам поэтическим я мазохически колк.

Петроградский военный мне орден воздали за доблести,
комитет революции душку в ночи расстрелял.
Арестовывал спьяну я девок с распутною вольностью
и ночами на нарах их души бесстыжие драл.

Но однажды мне на руки пала бумажка с печатию,
с фотокарточкой ладной - додельной Аксинии свет,
где под штампом пером было чиркнуто в красном проклятии:
«Расстрелять сию пассию! Подпись - родной Райсовмет".

Я иду в забытьи по прокуренной Пушкиным площади
одинёшенек, гол, несуразен и сильно измят.
Сани, - словно такси, - разъезжают с кавказцами лошади.
Я иду без Аксиньи один, как Бизоний аббат.

Снова кружит и вьюжит пушинки с друзьями снежинками.
Александровским садом спустилась зима на Фонтан.
Ходят барышни разные, да куртизанки с косынками
и, завидя меня, голосят: «МАКСИМ БЛАНК!!! МАКСИМ БЛАНК!!!»


МБ