Поэт

ПОЭТ.

Пришла пора мне за бумагу садиться, в этой тишине и, отложив в сторонку флягу, открыв бюро из тулипье, достав перо своё в лохмотьях, что чиркало не мало книг рифмованных скупых угодьях; я на секундочку затих... И начал было стих про женщин, про их распутство во грехе, про тысячи своих затрещин, что оставались на щеке... Потом подумал; нафиг надо... Про пиво лучше напишу; про пену бархата плеяду, про то, как с водкою грешу. Но что-то сталось мне херово. Я не поэт, едрёна мать. Меня с поэзией херовой на пьедесталы не поднять. И сам быть не хочу во славе, как Резник, Господи прости; на первом пыжиться канале и умиляться в забытьи. «Мене и так, типа, не плохо»... Я ж знаю, что поэт и власть под ручку ходят одиноко; а так в капкан можно попасть, иль возгордиться ненароком, что рядышком гуляет масть; в Союз писателей порока войти, чтобы забыться всласть. «Писать про то, что нужно людям. Всю правду, так сказать, писать; про жизнь прекрасную на блюде, людЯм красоты раскрывать...» А я всё вижу не на блюде, не так, как нужно понимать. «Ты веришь, что поэты-люди? А не верю. Ну-ка сядь!» Пришла пора свободно мыслить, забыть о всяческих благах; душой очистить свои мысли, витая слогом в облаках. Сейчас все увлеклись романом; любовной лирикой цветов, а сами же самообманом считают баксы за любовь. Я тоже бы писал про это, но вижу в этом деле фальшь; играть на лирики куплета, чтобы пополнить саквояж деньгами грешного разврата, которые во власти душ гражданской лирики заката в любовной лирикой кликуш. Бесспорно, в мире всё херово. И Пушкин, брат, ещё успел покувыркаться на оковах и заточить свой острый перл. Сейчас ждало б его забвенье, ибо не модно так писать. Донцова, Господи, с похмелья, за сто риалов может снять... «И ты готов? А я – не стану. Почто мне рубль золотой, иль доллар грязный и поганый? Чтоб стать гламурною звездой?» Я видывал таких поэтов, которых власть на пьедестал толкала, опустив при этом, пиита, чтоб он написал; «О, власть прекрасная принцесса! Как хорошо на свете жить. Завидуйте мне, вы, повесы, как нужно с властию дружить...» Я видел слезы Украины. И как сытой халёный дед, своей поэзией лащёной, поднял в России свой портрет; прописывая слогом чётким про фальшь в душе своей скупой, играяся, при этом в чётки, блатной продажною душой. Лишь им возможно силой истин ваять огромным тиражом. Всем вдалбливая свои мысли, что власть им воздарила в том. Да, деньги правят этим миром и помогают дым глотать, водяру всасывать игриво, да девок за подол таскать. А если б денег было много, среди моей судьбины дней; издал бы всех братьёв убогих, а остальное – на ****ей потратил, ибо грешны боги, которые в моей судьбе, невольника создали строки, ведущие меня к ****ве. Вопрос опять печёнку давит и не даёт спокойно спать: «Ты веришь, что поэт мечтает? А я не верю теперь, *****». Нас ненавидят и сажают. Мы не по правилам поём. И сверху только и желают, что мы когда-нибудь помрём. На нас там смотрят с укоризной: «Почто, мол, не живётся вам? Пишите, мля, о лучшей жизни. Стремитесь, и воздастся вам. Ваяйте вы, как все в округи. В Союз вступайте, вашу мать. Зачем терзанья вам и муки? Пора вам правильно писать!» А пишем мы, что нам даётся. Мы с богом этим говорим, и муза плачет и смеётся, среди полотен и гардин. На тексты наши джаз играют, дымя в прокуренных дырах; стихи у нас на нотах тают и остаются на словах. Нам орденов, медалей разных, не заслужить среди лучей писателей благопрекрасных и правильных тугих идей. И пусть мы все и утописты, и пусть с манерой не в ладах; мы линией своею чисты, мы миф для многих на устах. Дороги разные бывают и, мы, поэзией своей, описываем то, что знаем, иль чувствуем в тревоге дней. Призвание поэта - «счастье», что дадено ему во свет. И раз привносишь ты участье, то ты, к несчастию, поэт. Ты жалкое кривое слово и критик точит уж свой нож, чтобы тебя, перстом суровым убить, отняв при этом грош. «Ну что, боишься быть поэтом? Не ссы! Опасность нам сродни». И смерть нам не страшна, при этом; ведь все записанные дни на строчках наших дум корявых, где Нимфы таяли в слогах, где кавалерией слов бравых, ложились гласные в стихах. И уходить из жизни просто, коль ты средь братии творцов. Знай, поэтический есть остров в печальном переплёте слов. Он навсегда живёт. Он вечен. Ты лишь его скупая тень. Ты проводник. Ты быстротечен. Поэт - ты, а не поебень! И пусть стихи твои не знают, точи перо своё всегда, бумагу мучай... Так бывает, ведь на небе горит звезда. Она - есть ты. Почувствуй это. «Ну, что не страшна тебе смерть?» Запомни, смерти для поэта нет, ибо выше ты, чем смерть! Ты вечно жив в тревоге бренной, ты весь в страданиях погряз и, среди критиков вселенной, ты веришь, что наступит час; где средь толпы горячей серны, ты впереди безумных масс. Ты, *****, поэт и твои нервы взорвать должны ударом фраз. Ведь, только, средь толпы бывает, что поднимают тебя ввысь. «Ты веришь, что поэт летает? Не веришь, брат? Тогда держись».

4.03.08.
Москва. Кремль.