Сто лет лета

Стало несветло...

Ещё не солнце, а только благовещенье его пробует делать осторожные шажки по верхушкам оплывших сугробов.

Снег расступается с полян к деревьям, открывая серую прошлогоднюю листву, и к ней, избегая теперь редких снегов, склоняются ещё не мягкие, но уже потяжелевшие ветви.

Шур-шали…шур-шали из своих шалашей муравьи. Они ещё не работали, они только ощупывали сырую землю в нетерпении, только пробовали дорогу, которую им придётся утаптывать много-много-много дней, как только свет подаст первый сигнал к весне.
Не дождавшись солнца, росток нетерпеливо прорвётся сквозь тяжёлый панцирь лежалых листьев.
Всю ночь он корнями собирал остатки зелени, ушедшей с дождями прошлой осени в землю. Её было совсем немного, и росток остался почти белым.
Напрягся, готовый расправиться - так девочка-подросток потягивается, просыпаясь утром. Распрямляется, и стремятся вверх тонкие гибкие руки, выше, выше, и вот уже на цыпочках, и еще чуть-чуть... но утро вытягивает ее ещё и ещё, и ...
Открываются глаза, и улыбается открытое окно, и свет вталкивает в комнату через прозрачные занавески весну.

И вслед за первым выстрелит второй росток.
И станут догонять их младшие.
И вырастет трава.
И сплетутся травы в одно шумящее поле гибкими тонкими руками.
Придёт, натружено ступая, неспешный косарь.
И скосит травы и цветы и стрекоз над ними.
Тяжёлыми телегами повезут травы к жилищам.
И сложатся стога из них.

Утром чистенькая старушка, где остановились на ночлег, в белом, свеженьком платке, забравшись на сеновал по шаткой лесенке, протянет горшок тёплого молока.
И принимая угощенье, провалишься в сено до пояса и пьёшь, пьёшь, пьёшь, запрокидывая всё выше и выше голову, и в озорные вихры вплетётся, ставший золотым, росток. И блестит росток под ярким солнцем сверкающими белыми искрами своего недавнего детства, и выгибается над нами дальняя кромка леса, луга и далёкие птицы на бережных ладонях просторного неба.