Но чувств, увы, не возродить..

ЗДРАВСТВУЙТЕ, ЕКАТЕРИНА! ПРОДОЛЖАЮ С ВОСТОРГОМ ЧИТАТЬ ВАШИ СТИХИ, КАТЯ!
Ах, вспомните, как вы любили!
Божественность вселяя в ночь,
Вы мне о чувствах говорили,
Гоня дурные мысли прочь!
И ОПЯТЬ ЗОВУ ВАС НА СУХОНУ! НА МОЮ СУХОНУ В ТЕ,ДАЛЕКИЕ 80-Е.
Глава 9.
Валентин Клавдиевич Ершов стоял на новом, только что сработанном мосту через Дмитриевский ручей. За двести лет узенькая ленточка воды разбогатырила себе русло, в котором уместилась бы лесная река средней величины. Но не стал ручей рекой, ему и так хорошо. Никто кроме него не знает, когда пойдет лед по Сухоне, только он день в день, час в час. Дмитриевский проснулся, через две недели – первая подвижка, а если мать – и мачеха на его берегах вроссыпь – быть весне бурной, а лету – теплым, а к осени – рыжиков да боровиков, точно ячменных зёрен.
Каким был первый мост? Когда и кто дал ручью это имя, услышавший голос ручья в одну из добрых солнценостных весен, главное, был тот человек с золотым чубом и доброй улыбкой.
-Небось, от Армеича идете? – спросил Ершов у подошедших Пенкина и Пахомова.
-А вы, Клавдиевич, родными местами любуетесь, как ваш предок воевода Бестужев.
-Да мой ли?!…
-Ваш. Ваш! Валентин Клавдиевич.
-Наслышан я про Гурия Пенкина из музея… Спорить не стану, так, значит, так. Николай Яковлевич Кашутин другого от вас заслуживал, от того и с радостью мне престол передал. Вот встреча – то! Жене дома расскажу, щи пересолит. Две недели на престоле, а уже у знаменитого стольника воеводы Терентия Андриановича Бестужева в родственниках! Ну, извиняйте, пора. В порт звали буксир новый обмывать!..
-А вы, Валентин Клавдиевич, в музей – то забегайте?!
-Теперь обязательно! Вдруг и, правда, что мы с Терентием Андриановичем, тем, что у вас в музее на портрете, одних кровей и ликом схожи.
По сосновым мосточкам – тратуарчику Гурий Пенкин и Александр Пахомов поднимались вверх по улице имени Клемента Ворошилова. Слева – крошечный скверик, впереди – двухэтажное здание местного музея, накрытое малиново – пепельной тучкой с ломтиком радуги над фасадом.
Нравится, Федорович, почти в точности знаменитый Зоологический музей в Москве.
Бывал в Москве, видел, но этот очень даже симпатичней, и хотелось бы добавить, Гурий Феодосьевич, одушевленнее что ли.
-…Что, товарищ – господин Гурий Пенкин, новую жертву выискали? Он вам, простите, не знаю, как звать – величать, голову – то заворонит. У Ершова, который от меня город принял едва ли не вчера, но уже от утонченных манер пол шевелюры заблондинилось. Хвастался мне только что Валентин Клавдиевич, что вы, товарищ – господин, его к самому Бестужеву в родню записали?! А меня, так не сумели, поглазейте у себя в подвалах, может и я есть какое величество?!
-Нет, вы, Кашутины, по питейной части, кабаки держали, однако, в царские поставщики не пробились. Возили вы, её, зелёненькую, к царю, слабовата, оказалась, с мутью, разбавляли по жадности!
-Слыхали, мил товарищ, понесло, покуролесило! Знал я его деда, точь такой же заструга был. Весь их род Пенкиных с мухой – шоршнем на лбу! Пойду я, пока он еще чего в мой адрес не на аристанничал.
После затертой на словах и на деле цивильной Европы, з д е ш н е е ощущалось Пахомовым, как отдельный мир, лишенный безалаберной стремительности, наполненный гончаровской степенностью и разумом.
Вся эта царственная природа, не уступившая свое место человеку, вся: лес, река, облака, птицы – создали человека по своему подобию и для себя. Создали хозяина своему дому на северный манер, умеющего уважать не раболепствуя, былинную вечность её истоков.
Дом Гурия Пенкина расположился в переулке, за музеем, трех этажный, белого кирпича под расшивку, с окнами необычной формы.
-Не встречал похожих, Федорович? Такие украшения картуши на всех здешних храмах, в Бурятии я похожие видел, только где раньше и какой человек сотворил, не сказано в бумагах, и толи важно!?
-А соседи довольны?
-Гордятся! Единопервейший дом во всей Тотьме. Я хотел и крышу особенную, но тогда бы …
-Понял. Тогда бы и областной мэр заикой сделался и покривел на левый глаз.
-Во! Ты, Федорович, уже по – нашенски вовсю. Еще «окать» и « токать» нашерстишься и можно смело в паспорт записывать- ВОЛОГОДСКИЙ.
Они вошли в подъезд и поднялись на третий этаж. Над оббитой сосновой рейкой дверью Гурий притронулся к клюву вырезанного из меди взъерошенного вороненка. За дверью выразительно каркнуло.
-Это сын такой звонок сработал. Любит металл чеканить и дерево резать. В деда, видать. Тот, батяня мой, шибким выдумщиком был.
На звонок вышла пожилых лет женщина, кисти рук выдавали, а так, ну точь Елена Краса.
-Лизаветушка, не серчай, что приблуднул, зато сколько наудил!
-Это твоей – то погремушкой?
-Вот ещё хлебушка тетка Евдокия передала.
-Понятно про хлебец и рыбицу. Доложи уж, как ты на Дмитриевском мосту Ершова пытал долгий уповодок, небось, какую избу развалюху обновлять уговаривал?!
-Давай лучше нам с Федоровичем рыбников спроворь. Вот, Фёдорович, моя единственная!
-А ты сразу кабинетом не хвастайся, отдышаться человеку дай, кваском черничным угости на зверобое настоянном.
В кабинет – крохотную комнату, они прошли – таки сразу, как только облачились в лапти шлёпанцы вместо тапочек. Большой, кустарной работы стол с каминными часами без стрелок. Над дверью чучело поющего тетерева до такой степени живого, что того и гляди, сигнет на домотканые дорожки и начнет шаманить, вытанцовывать, подгоняя крыльями весенний воздух и белую от черёмухи тишину.
-Вот так и живем, Фёдорович.
-Картины – то твои?
Балуюсь уповодками.
Картины были сработаны грубовато, но талантливо.
С БЛАГОДАРНОСТЬЮ АЛЕКСАНДР


Александр Суршков   02.06.2008 18:36   •   Заявить о нарушении