ецъ

В одном южном провинциальном городке, на крыше одного из зданий старой части города, лежал обыкновенный кирпич. Забытый зодчими прошлых веков, он, уже два столетия оставался никем не тронут. Даже дети, порой забравшись на крышу, в шалостях не обращали внимания на старый кирпич. Лишь однажды мальчик в очках обратил внимание на полустертую надпись на его красном боку. Но за неумением читать снова бросил кирпич. Кирпич был недоволен. Этот день он запомнил как самый плохой на своем веку. Его отбросили на целых полметра в глубь крыши, от того места, где он лежал.

Все эти годы вокруг что-то постоянно менялось. Деревья возле дома уже выросли выше крыши, доставляя неудобство кирпичу, отбрасываемой ветвями тенью. Преображались дома в округе, сложенные из других, красивых, но тупых, по мнению кирпича, собратьев. Возле дома постоянно сновали люди. Сменялась их одежда, иногда незначительно изменялась речь, но кирпич этого не видел. Он слышал их мысли. Люди. Людишки! Они оставались прежними: жалкие созданья, не знавшие ласк огня, не испытавшие любви земли, не ведавшие тайных соблазнов ветра.

Неутомимый в своем стремлении со дня появления на крыше, кирпич медленно, но уверенно двигался к ее краю. Год за годом, используя неизвестные законы, неизвестных нам наук, временами вспоминая подлого мальчишку, так бесцеремонно с ним поведшегося, он миллиметр за миллиметром приближался к своему светлому дню, ради которого появился на свет.
А люди все так же сновали по улице. Им, обремененным заботами, некогда было смотреть вверх, некоторые умудрялись не смотреть даже под ноги, - только вперед.Кирпич уже наполовину находился за краем крыши. Теперь он мог разглядеть людей. Они ему показались еще более мерзкими, чем их мысли. И вот! Dies irae, dies illa[1], настал. Кирпич на доли секунды повис в воздухе, и с двойным ускорением рухнул вниз.
       
Пожилой гражданин Овергейм прогуливался воскресным утром по знакомой ему с детства улице. Сложив на днях свои рабочие полномочия и, выйдя на законный отдых, он мог идти, не торопясь, рассматривая все мельчайшие подробности, вспоминая всех людей, с которыми он здесь встречался, все события, свидетелем или участником которых он был.

Вот здание старого кинотеатра; здесь он познакомился с будущей женой. Вот давно уже закрытый пивной павильон, где он так часто сиживал с друзьями. Вот злополучная выбоина на брусчатке, о которую он однажды споткнулся и разбил очки, поранив при этом глаз. Все вспоминалось ему как-то особенно ярко. Даже неприятные воспоминания не могли испортить настроения. Так он, не спеша, шел, раздумывая о том, почему ему лучше отдыхается не в парке - на природе, среди деревьев, а в окружении зданий и людей…

Вот, наконец, он подошел к дому, который построил его прадед. К дому, который раньше казался ему угрюмым и мрачным, хотя в детстве ему нравилось играть с друзьями на крыше этого дома. Он поневоле остановился и поднял голову, рассматривая строгое, но изящное убранство фасада.
 
“Да, - подумал он, - все со временем ветшает, и люди, и здания. Вот и кирпич на краю крыши, - он иронично улыбнулся, - каков хитрец, а? Так и норовит упасть кому-то на го…”
Дальше он успел сказать два неразборчивых слова, и упал навзничь. Возле головы медленно расплывалась темная лужа. Слетевшие и упавшие в лужу разбившиеся очки, засветились осколками рубинов. Неподалеку валялся расколотый надвое кирпич. На одной из его половинок еще можно было разглядеть полустертое слово “…ецъ.”


[1] День гнева, день тот (лат.)