Тебе открываю я сердце свое

Опять
Появилась под звездной вуалью сгустившейся ночи
Луна.
Гулять
Я пойду, повинуясь привычным душевным порывам,
Одна.
Что грань?
ЗДРАВСТВУЙТЕ, ЕКАТЕРИНА! ПРОДОЛЖАЮ СЛУШАТЬ, КАК ВЫ ЧИТАЕТЕ СТИХИ!
ХОРОШО, ОЧЕНЬ ХОРОШО, КАТЯ!

Между жизнью и смертью, которую сложно
Найти.
Чья длань
Меня крепко удержит, когда оступлюсь
На пути?
О чем
Ветер шепчет, бросая листву и кружа
В облаках?
Полет
Вольных мыслей моих отраженье находит отныне
В стихах.
Позволь
Мне сегодня не думать о том, что готовит
Судьба.
... И СНОВА НА СУХОНУ! ЕСЛИ ВЫ НЕ УСТАЛИ!
-Чуешь, Лизаветушка расстаралась. Я у вас в городах пробовал, спичкают всё в кучу да кудахтают – пироги! А у самих руки едва-ли из положенного места растут…
Ну вот, так и знала! Присесть бы человеку дал! Веди – ко гостя обедать.
На кухне было по – северному уютно: темно – розовые пироги, белые солёные аккуратно нарезанные грибы, разварная картошка, большие ломти домашнего хлеба, пахнущий зверобоем квас в хрустальных бокалах на домотканой скатерти – так бывает и у Пахомова. Олюшка, Олюшка, как ты сейчас там одна?…
… Ольгу Николаевну Пахомов встретил в начале пятидесятых годов на вокзале в Ржеве. Худенькая, с запавшими глазами и маленьким клеенчатым чемоданом у ног. В тот день Александр Фёдорович провожал Савелия Лесного в Ригу, к Вилису Лацису.
-Вы не здешняя?
-Это мой родной город.
-А что же так?
-Да вот телеграмма потерялась. – отшутилась Ольга Николаевна.
-Тогда пойдемте, станем считать, что телеграмму случайно вручили мне.
Александр Федорович. – представился Пахомов.
-Ольга Николаевна.
-Вот и хорошо. Я здесь рядом живу.
-К вам? А можно, вы так считаете?
-Считаю!
-Тогда пойдемте. – улыбнулась Ольга Николаевна.
-А пойдёте?
-А вдруг вы, Александр Федорович, и есть тот человек, которому можно верить. Потом буду до старости казниться, что обидела хорошего человека.
Она долго хлюпалась в теплой ванне, а когда вышла в его халате до пят и напилась крепкого чаю, сказала что, как хорошо быть дома. И уснула тут же, на стуле с высокой спинкой, положив под щеку сложенные ладони. Пахомов укрыл её теплым пледом, боясь разбудить. Проснулась Ольга Николаевна так же быстро и рассказала, что получила десять лет по «делу врачей».
-Вы?!
-Станете собираться?
-А вам не хочется меня отпускать?
-Не хочу…!
Она глядела на Пахомова не изучающе, не примеривая и прикидывая, а как человека из одного поезда. Долго – долго шел этот поезд на восток в снег и дождь, по рельсам и – без них, соединяя и разлучая людей, лишая малого или всего, распиная душу, плоть и человеческое достоинство. Но находились проехавшие в этом поезде до последней станции и не потерявшие душу и человеческое достоинство. Убеждения в этих людях не желали подчиняться обстоятельствам и берегли восторг, предельную тактичность и веру в себя. Он был из её поезда из соседнего вагона и вышел на минуту раньше, чтобы встретить ЕЁ… Потом Пахомов читал Ольге Николаевне запрещенного Мандельштама и переписанные от руки стихи ранней Цветаевой. Они говорили об Александре Грине, с его женой Ольга Николаевна познакомилась на этапе…Один поезд на восток, одна судьба…
-Федорович, не рисовать ли вы всё это собираетесь? – сказал Гурий Пенкин, глядя на задумавшегося Пахомова.
-А ты, Гурий, что же Лизавету не нарисуешь?
-Куда ему! – вмешалась Лизавета. – Он теперь американского президента рисовать собирается.
-А вот ты, Федорович, и нарисуй. Всё есть, даже холст, загрунтованный на подрамнике.
-А можно сейчас начать?!…
-Можно! Вы пока дообедайте, а я пойду, место подготовлю.
Пахомов стал рисовать Лизавету в очень красивом, прошлого века, платье.
-А Терентий Бестужев, Лизавета, не ваш родственник?…
-Мой!.. – и показала сильно поблекшую картину Николая Бестужева, где царь Петр и Терентий Андрианович Бестужев держали за уздечки золотых донских коней.
Декабристы! Сколько не думай о них, всё будет мало. Куда не погляди, всюду – они, с другими, в другой одежде, но они. О Н И!!! Вот и Лизавета в этом платье капля в каплю похожа была на свою прабабку Елизавету Алексеевну Токмакову, внучку Николая Бестужева. А Щуряткины, Щуряткины – то! Не какие весть особенные, а стать – то, стать! Лики, хоть сейчас иконы пиши…!
Пахомов рисовал Лизавету и думал, что до сих пор не позвонил домой Олюшке. Появись она в эту минуту, когда он о ней думает, было бы совершенно нормально воспринято Пахомовым.
-Гуря, открой, к нам звонят! – громко произнесла Лизавета, не поворачивая головы.
-Это квартира Гурия Пенкина?
-Да, это я!

Пахомов оставил кисти и прошел к Гурию в прихожую.
-Олюшка!…Но здесь – то как нашла?!… Знакомься, Гурий – это моя жена Ольга Николаевна Пахомова.
-Ты, Сашенька, обычно звонишь на второй день, на третий – я тебе совершенно необходима, потому что обо всём увиденном тебе нужно рассказать, а слушать и понимать тебя умею только Я…! Саша, а кого ты сейчас рисуешь?
-Лизавету!…
-Показывай!…
-Сюда, Олешка!…
-Так кого же ты рисуешь, Саша?!…Вот и оставь тебя одного, невозможный ты мой!…Вы не обижайтесь на него, Лизавета, он быстренько поправит, и поглядите, какой красивой вы получитесь! …Саша! Тебе от Щуряткиных привет, сказали, что, как ушел в город, так и о них забыл.
-И в Лосихе побывала!
-Твоего Авдеевича вся округа знает. Сказали, что увез он на лодке художника с теплохода, а художник тот из Москвы.
-Гурий, неужели что говорит Олюшка, может быть правдой?!
-Конечно! Городишко у нас маленький, старинный, и всякий новый человек заметный. Пока мы с Ершовым на мосту стояли, много человек мимо прошло. Молчаливый у нас народ, но на глаз остер, погоди, еще не то о себе узнаешь. Куда там Бальзаку со всеми романами.

Глава 10


Александр Суршков   02.06.2008 18:48   •   Заявить о нарушении