Бабушкино пенсне

   В пятидесятых годах прошлого столетия, когда все прогрессивное человечество давно ходило в очках, моя бабушка Зоя все еще носила пенсне. Очевидно, считала, что это прибавляет ей аристократизму. Потом бабушка все же перешла на очки, а пенсне лет 20 валялось в коробке с разной ненужной ерундой, которую почему-то жалко выкинуть. Там его и обнаружил мой братец. К тому времени он успел закончить школу, поступить в институт и вылететь оттуда. Теперь этот двадцатилетний балбес работал на стройке и косил под интеллигентного пролетария. Он уже давно нуждался в очках, но ленился их заказать.
     Как-то ему попалось в руки бабушкино пенсне. В шутку примерив его, Мишка вдруг обнаружил, что линзы замечательно ему подходят, и стал иногда им пользоваться.
     Я уже давно жила отдельно от родителей, с мужем и детьми. Сбежав от маминой опеки, брат перебрался жить к нам. Ему надоели вечные "Миша, ну где ты был до двух часов ночи, я так переволновалась!" и "Миша, от тебя опять пахнет спиртным. Ты же знаешь, тебе нельзя пить, у тебя почки!"
     Мишка был ростом под метр девяносто, тощ и лохмат – закончив школу, он отпустил патлы по плечи, что в те времена считалось почти криминалом. Я это все к чему? А к тому, что однажды мы с Мишкой пошли в драматический театр, смотреть спектакль "Орфей спускается в ад" любимого мной Тенесси Уильямса. А чтобы лучше видеть происходящее на сцене, Мишка захватил с собой бабушкино пенсне.
     На входе контролер сделал ему замечание, что женщину надо пропускать вперед. "Она не женщина, это моя сестра" – буркнул любящий братец.
     Билеты были куплены в последний момент, 1-е и 2-е место в первом ряду. В те времена (впрочем, как и теперь!) мой брат совершенно не был способен сидеть, как нормальные люди, любимая поза – на корточках на спинке скамейки или на полу, упираясь спиной в стену. В театре же он сполз с кресла, цепляясь за него лишь самым краем попки, упер длиннющие ноги в основание сцены, напялил пенсне и стал смотреть пьесу.
     Спектакль был хорош, Мишка вытянул гусиную шею и весь ушел в действо. И все бы было ничего, но по замыслу режиссера герой пьесы Вэл должен был выйти на авансцену и произнести в зал свой драматический монолог.
     Артист, играющий Вэла, восходящая звезда театра, обнимая гитару, вышел за рампу и оказался прямо напротив Мишки. Выдержав напряженную паузу, он открыл рот, собираясь начать монолог – и тут его взгляд, уже обвыкшийся с темнотой зрительного зала, уткнулся в моего братца. С его упертыми в сцену непомерно длинными ногами, гусиной шеей, в свитере грубой вязки моего производства (надеюсь, вы помните, что в те времена в театр ходили в костюме с галстуком!) и с нечесаными патлами до плеч. В пенсне! Картинка поистине булгаковская.
     Надо отдать должное артисту – он не заржал. В состоянии легких конвульсий он продолжал держать драматическую паузу, которая сильно затянулась. Потом сделал глубокий вдох и безукоризненно произнес свой монолог. Впоследствии он действительно стал звездой и много лет проработал ведущим артистом этого театра.