О боли

Так случается довольно часто. Сначала была она. Теперь же есть только боль, одна боль и ничего кроме боли. Нет пространства. Есть боль. Боль и есть всё пространство. Колким песком спускается она с плеч, и ручейком падает на неубранную кровать; свисает с бетонного потолка, во все стороны, распуская острые лепестки свои, затемняет свет, нивелируя цвета, вынуждая впадать их в едва различимую монотонность, да и чёрт бы побрал все эти цвета, вместе взятые… Среди боли далёкими звёздами блестит пыль, опускается на пол, подушки, уставшее тело – нежадно жалит, нечеловечно, словно шприц, впивается в кожу, кровоточит тёплой приторной жидкостью, которая, вытекая, замерзает на нематериальном будто полу, испаряется, вновь разогревшись, с тем, чтобы уже возродиться в боли. Окно тоже изготовлено из боли. В него нельзя смотреть, так как легко сойти с ума. Запахов нет, потому что в них отпала всякая необходимость. Голоса и звуки есть, однако они потеряли своё первоначальное значение и являют теперь собой нечто среднее между тишиной загробного мира и шумом про-ливных дождей. А ещё, как бы, есть сон. Недосон. Сон был бы, кажется, и рад заполнить своим жирным лоснящимся масляным телом близлежащие полоски ос-тавшегося разума; но всякий раз, как своей бесцеремонной поступью он подступает, хилые проблески разума сопротивляются, вновь отодвигая его в небытие, где ему самое место.
Имеются также и слёзы. Глупые, однако, и бестол-ковые, правда нереализованные, ибо пребывают внутри, но сам факт их существования как будто даже злит всё то, что ещё осталось, и не даёт сосредоточиться на чём-либо конкретном.
Нет и мыслей, то есть их настолько много, что все они сливаются в одну безликую массу. Всякая из их чис-ла хочет реализоваться в рождении своём, но именно от того ни одна так и не рождается.
Боль терпка. Она не даёт дышать, душит своими хилыми, колкими, узловатыми, чёрствыми руками; сжимает постепенно сильнее и сильнее, так что диву да-ёшься, как это такие неубедительные по виду, могут они причинить столь ощутимое страдание; начинает казаться, будто сердце вот-вот выскользнет наружу. Забавная картина: издыхающее окровавленное сердце на полу, мучаясь в предсмертных судорогах, всё ещё пытается выполнять свою главенствующую функцию насоса.
А ещё есть она. Вернее её уже нет. Она есть в сердце, мозгах, душе, печени, пальцах, в ушах, - везде внут-ри; но снаружи её нет и лишь (и именно) поэтому существует боль. Бумажка с почтовым адресом на память упала тяжёлой гирей на грудь и мешает что-либо сделать; убрать её нет сил – боль. Глаза тупо уставились в открытое внутрь окно, но видят там лишь её образ. Этот образ изображён пастелью. С годами тона её станут раз-мягчаться до тех пор, пока на этом месте не образуется неразборчивое пятно. Сейчас это не важно. Сейчас холст – сердце, а пастель – кровавого цвета. Сейчас не важно и всё прочее. И нет выхода из заколдованного круга: стена – окно – тело – окно – стена, - не вырваться, не выбежать.
Больше никого нет. Окружающих не существует, хотя видны чьи-то рожи. И тела также нет, хотя оно есть и объято мокрой сущностью боли, которая, верёвками словно, связала всё тело, с тем чтоб поглядеть, как станет оно дебильно и пакостно вырываться. Но всё без толку, ибо тело не будет вырываться: нет у него ни моральных, ни физических на то оснований, - одно лишь неровное дыхание, заполняющее эту боль, от чего кажется оно главенствующим – боль начинает бояться, и для того, чтобы обезопаситься, нарочито сильно подтягивает верёвки; дыхание почти замирает, но всё же продолжает сопротивление тирании боли; тогда она, собрав всю злобу свою, пытается добить материализованный дух, должен который с её точки зрения вот-вот дематериализоваться; однако, тело не перестаёт цепляться и цепляться за краешек образа, играющего роль спасательного круга; глупая же боль упрямо гнёт свою линию, ей, видно, невдомёк, что, убив материализованный дух, т.е. заставив его дематериализоваться, она сама будет умерщвлена, ибо не будет иметь своей точки приложения – никто в таком случае не сможет ощутить всю отвратность её бытия, да и само бытие её останется для всех неведомым; тело же, в свою очередь, не имея, очевидно, мозгов не хочет умереть, искоренив тем самым первопричину своих конвульсий, обратить её саму в то, во что она, в таким же рвением, пытается ввергнуть те-ло; посему вновь и вновь обращается оно к своему спасительному кругу, который, быть может, и не настолько силён, но при данных обстоятельствах практически незаменим.
Что случится дальше не имеет никакого значения, потому что всё, что могло бы быть, уже произошло. Боль отупляет, и посему теперь уже совсем отбивает охоту к размышлениям. Она, кажется, никогда не закончится, эта боль. Она то уменьшается, то вдруг накатывается вновь, как волна на брег морской. Но никуда не исчезает. Скоро она будет всем тем, что есть, но чего нет, так как всё в данную вечность уже давно потеряло свою привлекательность. Своё значение. Да и вообще, может ли что-либо иметь какое-либо значение… кроме боли.