Пара слов о страдании

 Мелкая рыбешка резвится, играет на волнах,
 но кто знает, что происходит в сердце моря,
 в его бездонных глубинах? Постиг ли кто его глубину?
 Эйдзи Ёсикава

Тема человеческого страдания, его истоков и следствий была и есть одной из самых животрепещущих в мыслительной истории человечества. В принципе через всю нашу жизнь тема страдания проходит некой сквозной линией, с тех пор как мы начинаем себя сознавать существами мыслящими, способными на определенные, пусть порой и примитивные суждения. Сталкиваясь с личным страданием или страданием кого-то, люди зачастую остро ощущают себя как бы вброшенными в этот мир, в котором нет смысла. Отсутствие видимого смысла – это, безусловно, результат испытанного страдания. Но у него есть и оборотная сторона, а именно, стремление найти хоть какой-то смысл, который оправдал бы наличие страдания в мире. И каждый мыслящий человек ищет собственное решение этой проблемы.
Мне кажется, наиболее полно острота проблемы страдания выражена в знаменитой буддистской максиме «все есть страдание». Впервые столкнувшись с этой фразой, я сделал поспешный вывод, что она представляет собой выражение позиции крайнего пессимизма и как следствие призыв к эскапизму, бегству из мира. Однако, было не очень понятно, как подобная довольно банальная позиция могла привести к интеллектуальной революции в Индии, Индокитае, Дальнем Востоке. Строго говоря, ничего нового в этом нет, так как пара «жизнь-страдание» была известна еще индуизму, который рассматривал страдание как следствие увлеченности души майей – игрой постоянно изменяющихся материальных образов, которая именуется в просторечии жизнью.
Наверное, все же Будда, говоря, что «все есть страдание» подразумевал нечто иное. Я вообще-то знаком с буддизмом весьма поверхностно, но думаю, что подобного типа фундаментальные фразы не ограничиваются лишь видимым смыслом, и не ограничиваются также смыслами внутренними. Они нацелены на что-то другое, а именно на включение в нас индивидуальной «машины мышления». По поводу подобного типа фраз неплохо в свое время выразился Николай Бердяев, назвав афоризм микрокосмосом мысли.
На мой взгляд, к пониманию изречения «все есть страдание» нужно подходить не прямо, а окольными путями через связанные близкородственные фразы, рожденные в той же культурной среде. Такой окольной дорогой может стать следующая фраза «Ты видел мятущихся в постели, покрытых язвами больных? Ты видел также немощных, обезображенных старостью? Ты видел наконец мертвецов? Неужто они ничего не сказали тебе о тебе самом». На первый взгляд, смысл этой фразы заключается в иллюстрации нашей собственной жизни, в которой есть такие типы страданий как старость, болезнь и смерть. Но это не так и ключ к разгадке заключается в словах «о тебе самом», т.е. речь идет о некой «самости».
В религиозно-философском пространстве Запада и Востока всегда существовало представление о двух природах человека – Я и Самости. «Я» обычно связывалось с областью психики, тонкой эмпирической составляющей человека. Согласно устоявшей традиции, «Я» формируется под влиянием внешнего мира и исходящего от него информационного потока. «Я» ассоциируется с увлеченностью материальными желаниями, влечениями, страстями.
Самость же представляет собой нечто, о чем нельзя сказать словами, описать в каких-либо терминах. В восточной традиции на вопросы о природе самости часто отвечали просто молчанием. Самость она или есть и нет. Если она есть, то ее влияние ощущается на внешнем облике человека, его манере мышления и поведения, которое радикально отличается от того, что мы называем стандартным человеческим поведением. Самость не существует с точки зрения психологического «Я», но, тем не менее, является латентным источником нашего понимания мира и способности ориентации в нем.
Самость по-разному называлась в различных религиозных и философских системах. Это Дух Божий, коранический Рух, индуистко-буддийский Атман, картезианское Cogito, трансцендентальное мышление. Относительно радикально отличной от психологического «Я» природы Самости или Атмана однажды высказался Будда. На вопрос «существует ли Атман?», он сказал, что «не существует в том смысле, как полагают обыкновенные люди». О радикальной отличности подобной субстанции прямо говорил и Декарт, который разделял субстанции мышления и протяженности. В Исламе также противопоставляются отличные по природе Рух (дух) и Нафс (низменная душа подверженная порокам).
Говоря о Самости необходимо отметить, что она не представляет собой некий закрытый феномен. Поскольку человек, как изначальный носитель Самости действует в материальном мире, то и Самость должна быть принципиально открыта миру. В Самости, по всей видимости, есть нечто, заложенное в ее природе, что заставляет ее интуитивно искать себе имя, внешнюю форму, которая помогла бы выйти из безликого состояния и действовать в мире. И это имя оно получает, проходя посредством психики через ткань человеческого социума, через окружающее культурное пространство. Это имя – психологическое «Я».
Но, получив свое психологическое, эмпирическое, социальное «Я», Самость в итоге оказывается в его плену, поскольку между двумя человеческими природами имеет место отнюдь не мирное сосуществование, а непримиримая борьба за доминирование, результатом которой является разбалансированность человека. На Востоке данную борьбу обычно сравнивали с поединком между всадником (Самость) и буйным конем (психологическое «Я»).
Итак, если следовать традиционным религиозно-философским учениям, обычный человек представляет собой существо, сосуд, где в путах «Я» томится Самость. Для ее освобождения предлагаются различные методики, начиная от сократовской майевтики до азиатских методов самонаблюдаения и контроля над психическими актами, многие из которых доказывали свою эффективность. Но хочется отметить, что от этих методик не было бы проку, если бы в природе окружающего человека социального пространства не было одного изъяна. Этот ключевой изъян – наличие в мире страдания, которое тесно связано с психической составляющей человека. Именно в страдании, как это не жестоко, находится ключ к освобождению Самости и установлению его доминирования над психологическим «Я» или как говорят мистики, человек получает возможность освободиться от пут иллюзорного бытия.
Человек, сталкиваясь со страданием, попадает в особую зону, где он начинает задаваться вопросами причинно-следственного характера «Зачем?», «Почему?», «Как такое могло произойти?», «Как Господь мог такое допустить?», «Куда приведет страдание?», «Как мне дальше жить с этим?» и т.д.
Многие люди, задавшись подобными вопросами, этим и ограничиваются, даже не находя сил для размышлений, поскольку страдание полностью захватывает их, не оставляя места ни для чего другого. Другие же пытаются искать причины постигшего их страдания, и находят ответы во внешних факторах. Однако, иногда попадаются люди, которые каким-то непонятным образом вдруг находят в себе силы интуитивно отстраниться от страдания, впустить в него мысль и двигаться по ее спиралям, все больше углубляясь условно говоря в себя, хотя нет гарантий на успешный исход этого путешествия.
В этой связи многие мыслители и философы указывают, что для повышения шансов на успех, человек должен создать определенное мыслительное пространство, в рамках которого возможно последовательное грамотное рассуждение, а также минимизация негативного воздействия материальной причинно-следственной связи, уводящей в дурную бесконечность. Для создания подобного пространства нужно, прежде всего, поставить «предел».
Один из примеров подобного предела приводит Мераб Мамардашвили в своем размышлении о встрече афинского философа и государственного деятеля Солона с лидийским царем Крезом – самым богатым человеком того времени. Во время этой встречи Крез задал вопрос о том, кого Солон полагает самым счастливым человеком в мире, заранее предвкушая приятный для себя ответ. Однако Солон ответил, что «нельзя никого считать счастливым, пока не узнаешь как он умрет». Мамардашвили считает, что Солон методологически поступил очень правильно, сразу же очертив предел в виде смерти, сквозь призму которой уже можно вести осмысленный разговор. Нечто похожее в "Нравственных письмах к Луцию" сказал когда-то и Сенека: "Кто не хочет умирать, тот не хотел и жить".
И действительно, как показывает опыт, рассуждения, в которых не установлен предел, могут вестись очень долго, стороны часто остаются при своем мнении и мало что извлекают. Подобные рассуждения без установленного предела чаще всего укладываются в своеобразные эмпирические пары, типа «счастливый-менее счастливый», «влиятельный-менее влиятельный», «смелый-менее смелый» и т.д.
Чтобы уйти от бесплодных рассуждений, нужно ставить экзистенциональные пары, а такой является лишь пара «смерть-жизнь», причем изначальной экзистенциональностью обладает только смерть, которая трансформирует понятие эмпирической жизни, входя в нее в качестве ее неотъемлемого элемента.
Касательно нашего рассуждения о страдании, нужно отметить, что рассуждение о нем невозможно вести вне поля экзистенциональной пары «смерть-жизнь», поскольку страдание неотделимо связано с ней через свой осевой элемент – человека. Таким образом, мы имеем дело с тремя составляющими – парой «смерть-жизнь» и темой страдания. Они условно как бы образуют треугольник, вершиной которого является страдание.
Если рассматривать этот треугольник сквозь призму упомянутой окольной фразы о страдании («Ты видел мятущихся в постели, покрытых язвами больных? Ты видел также немощных, обезображенных старостью? Ты видел наконец мертвецов? Неужто они ничего не сказали тебе о тебе самом»), то на месте вершины треугольника будет располагаться частное эмпирическое проявление страдания – болезнь, старость, чья-то конкретная смерть. Полученный треугольник будет иметь экзистенционально-эмпирический характер (хотя по ходу рассуждения эмпирический элемент может трансформироваться в универсальное страдание).
Конечно, рассуждение может строиться и иначе, если страдание будет рассматриваться не в качестве частного, а общего понятия, что будет показано в дальнейших рассуждениях вокруг фразы «все есть страдание», где страдание будет уже фигурировать как экзистенциональная категория.
Создав подобный треугольник, мы может получить особое поле, в котором возникает интеллектуальное напряжение и начинается движение мысли от одного угла условного треугольника к другому. Как свидетельствует опыт многих мыслителей и мистиков, результатом подобного движения мысли и ее напряжения становится не эмпирический ответ, а постепенное проявление нечто, Самости, естественного света разума сквозь пелену психилогического.
В ходе обдумывания данного момента, у меня в мыслях неожиданно мелькнула догадка о значении одного загадочного восточного символа. Я много лет не мог понять значения символа треугольника, внутри которого заключен глаз. Как мне кажется, приведенный мной образ мыслительного треугольника и проявляющийся в результате движения мысли в нем Дух, Атман, Cogito (аналог глаза, поскольку позволяет смотреть незамутненным взглядом на окружающий мир), может быть одним из вариантов понимания этого символа.
В различных учениях существуют различные представления о проявлении Самости. Кто-то говорит об одноразовой вспышке, после которой происходит коренное изменение в соотношении человеческих природ, кто-то говорит о постепенном движении. Так, суфии говорят о феномене «стоянок» (макам), число которых варьируется в зависимости от школы. Стоянок может быть несколько десятков, и если ты добрался до какой-то одной из них, то она уже будет навсегда твоя. На каждой стоянке имеется свой уровень четкости проявления Самости.
Путь движения от стоянки к стоянке еще называют «шлифовкой сердца». В конце шлифовки, сердце должно увидеть свое собственное отражение. Это во многом напоминает состояние тавтологии сознания и бытия, которое отразил Декарт во фразе ergo cogito ergo sum «Мыслю, следовательно, существую». Рискну предположить, что это и есть буддийская нирвана, состояние, где Атман осознает самого себя, состояние чистого сознания, свободного от влияния внешних психологических факторов, это скала, о которую разбиваются волны внешнего моря. Только обладая подобным состоянием сознания и можно жить и действовать абсолютно осознанно в мире.
Здесь позволю себе некоторое отступление, чтобы высказать несколько соображений о конечном пути движения к обретению Самости. Анализируя жизнеописания и высказывания некоторых святых и мистиков, я пришел к предположению, что состояние тавтологии бытия и сознания, нирваны, чистой Самости не является конечной стоянкой, окончательным этапом пути. Эта мысль основывается на характере поведения сознания.
Если сознание имеет в себе врожденное стремление ко вхождению в материальный мир для приобретения маски в виде психологического «Я», то почему бы не предположить, что подобное стремление, если оно изначально присуще сознанию, не может быть направлено и в противоположную сторону. Возможно, что в определенный момент в состоянии чистого мышления что-то, какая-то сила может переключить вектор этого неустранимого врожденного стремления или дефекта поиска маски в сторону сверхмыслительной сферы, условно говоря, в направлении сферы божественного. Подобное предположение базируется на анализе известного экстатического высказывания исламского мистика Мансура Халладжа «Ан аль-Хакк» (Я есть Истина). В Исламе «Аль-Хакк» есть один из эпитетов Бога. Сказав подобную фразу, Халладж совершил богохульство, за что был казнен в 932 году. Возникает вопрос: «Что же случилось с Халладжем, что заставило его назвать себя Истиной?».
По этому поводу я могу высказать только осторожную догадку, поскольку не имею права однозначно судить о достоинствах вина, которого никогда не пил. По всей видимости, у Халладжа Самость-сознание, переключившись на «верхний вектор», могло прикоснуться к какой-то высшей сфере и, повинуясь инстинкту поиска маски, оно отождествило себя с это сферой, назвавшись Аль-Хакк. При этом оно, конечно же, не могло стать Создателем, поскольку, следуя принципу аналогии, Самость субстанционально отделена не только от пространства материального, но и должна быть отделена от более высокого, от того, что является Создателем всего, в том числе и Самости.
По всей видимости, многие мистики испытывали схожий опыт контакта с некой высшей сферой, но без экстатических проявлений. Об этом говорят полные щемящей грусти стихи таких персидских поэтов-мистиков как Джалолиддин Руми и Хафиз. Создается впечатление, что после контакта с нечто более высоким, тело и материальный мир для них стали клеткой, и они все время живут в ожидании возможности новой встречи с этой сферой, которую персидские поэты называют, следуя суфийской традиции, Возлюбленной.
Совершив путь по окольной дороге, я вновь хочу возвратиться к той фразе, с которой началось размышление - «все есть страдание». Опираясь на вышесказанное, мне стал немного понятен смысл сказанного Буддой. По всей видимости, говоря современным языком, это был чисто технический прием, призванный акцентировать внимание человека к проблеме страдания. Будда преподносит проблему страдания как единственно возможную фундаментальную и всеобъемлющую проблему бытия. В подтверждение этого, можно привести следующую фразу, которую упоминает Мераб Мамардашвили в своем произведении «Эстетика мышления»: «Не думайте о том, конечен ли мир или бесконечен, непрерывен или дискретен. Думайте о том, что все есть страдание».
Здесь нужно еще раз подчеркнуть, Будда с этой фразой обращается к человеку и, следовательно, он изначально проблему универсального страдания ограничивает человеческими рамками, а это в свою очередь подразумевает включение пары «смерть-жизнь», поскольку человек, к которому идет посыл, эмпирически жив и одновременно эмпирически смертен. Два этих состояния – эмпирической жизни и эмпирической смертности, сочетаясь с проблемой универсального страдания, становятся парой экзистенциональной и вместе со страданием образуют экзистенциональный мыслительный треугольник (универсальное страдание также есть экзистенциональная категория). Именно в рамках этого треугольника возможно включение «машины мышления» и движение в сторону нирваны.
Однако, как и всякая великая фраза, высказывание «все есть страдание» может иметь и еще один философский смысл, но в несколько иной плоскости. Всё, т.е. вся жизнь, действительно, может быть абсолютным страданием, если ты однажды не остановился и не сделал первый осмысленный шаг для начала путешествия в десять тысяч ли. Если ты этого не сделал, согласно древним, то вся твоя жизнь до скончания срока будет непрерывной цепью различных психологических страданий, из которых принципиально не извлекается смысл.
Когда я завершал написание своего опуса, мне, кажется, немного приоткрылась тайна упомянутой в начале загадки о феномене революционности буддизма и конкретно фразы «все есть страдание», которая совершила интеллектуальный и социальный переворот в Индии. Говоря, «все есть страдание», Будда уровнял всех, поставив на одну плоскость и высшие касты брахманов, кшатриев и вайшьев и низшие касты шудр и даже чандалов (неприкасаемых). Будда, как мне кажется, своим изречением показал, что страдание есть принцип более фундаментальный, чем кастовые различия, поскольку представители всех сословий равны перед воздействием страданий и, следовательно, каждый имеет возможность осмысленно пройти через их ткань для обретения свободы Самости. Дело лишь за решимостью.