Полет пчелы от яблоневого сада и до ладоней дам

Полёт пчелы от яблоневого сада
 и
 до ладоней дам


Кафе приняло меня.
Небольшое по площади, оно было разделено на пару уровней, на несколько закутков и, хоть с каждого места были видны все, у всех возникала иллюзия уединения. Иллюзию теплых сумерек подрисовывали притушенные лампы, иллюзиям уюта подыгрывали неспешные, негромкие фортепьянные вариации из невидимых динамиков.
– У вас можно спрятаться? – спросила я подошедшую ко мне хозяйку.
– От кого? – деловито поинтересовалась она и взглянула на огромную кляксу своих часов. – На сколько?
– От себя. Хотя б на пол-часика.
– 200 грамм водки хватит? Или... – она с сомнением оглядела меня, мои дымчатые очки, наушники плеера... – виски, текила, абсент?
Я поморщила губы.
– А что, неужто у вас и огурцы есть?
– Не рекомендую, – одобрительно улыбнулась она. – Никак не найду от нормальных поставщиков, а эти... мизинчиковые. Берите квашенную капустку. Как испохабить её – еще не придумали. Значит водка и...
– И перекусить... Меня сегодня оставили без обеда. Мне почему-то отчаянно не везёт с шашлыками.
– Ах, вот оно что...
Хозяйка потянулась и сняла с моего плеча берёзовый листик. Подала его мне. Я машинально понюхала – он пах лесом, дождями и лужами, он пах безжалостной ослепительной желтизной осени.
– Я что-нибудь придумаю, – она опять улыбнулась. – И раз шашлыки... на калории сегодня наплюём?
«Какие калории! – подумала я. – После шести-то часов пёхом...»
– Не проблема.
– Отлично. Идёмте. Во-он в том уголке вам будет спокойно. Когда играешь в прятки с собой – другие мешают ужасно...
Она повела меня к моему закутку... «Как в детстве: за плохое поведение – в угол».
– Куртку можно повесить вот сюда. Пепельницу?
Я кивнула. Гримаска легкого неодобрения, но хозяйка тут же взглядом нашла официантку – та всё поняла без слов...
– Устраивайтесь. Я сейчас.
Я думала, что она – за водкой. Я не люблю водку. Кто ж её, проклятую, любит?! Но как без неё найти себя, собрать себя... склеить... И выбросить. На ближайшую помойку.
Я думала, что она – за водкой, а она, я и закурить не успела, принесла широкое блюдо с водой. Подняла со столика мой листок и пустила его, словно в вазу, словно бутон розы...
Не словно. Сбивая обрядность, женщина, играясь, вытянула губы, дунула.... Детским корабликом листик скользнул по воде и уткнулся в край.
«Да она меня работает...»
Но удивление не сменилось раздражением, и это удивило ещё более. Пригляделась. Сколько ей? 38? 54? Тёмные с каштановой искрой волосы – красивый цвет... Или хорошая краска? Коса, скрученная в пучок... и вроде бы не меньше моей...
«Больше...»
Я не буду меряться!
Губы у хозяйки чуть дрогнули:
«А я не дам расплести».
Губы... какая дразнящая лепка... а ведь она кого-то ими целует... и ведь кто-то целует их. Кто-то любуется ее светлыми с прозеленью глазами... – в левом зрачке коричневое пятнышко... колдуинка... к кому-то она сегодня поздно ночью повернется спиной: «расстегни», и темно-зелёный шёлк глухого платья раскроется, и чужие руки встретит другой шёлк – тёплый, тела.
 – Вы меня смущаете, – прервала молчание женщина. Она сейчас продолжит: «рада, что вам у нас нравится», – и уйдёт.
– Извините... – остановила её я. – Извините, – повторила ещё раз и всё-таки выговорила. – Вы не уделите мне немного времени?
– Больше некому? – показала удивление хозяйка.
– Она не придёт.
Хозяйка задумалась... оглянулась, оглядела свои владения, рука её неспешно выпростала из-под рукава сложенный платок, встряхнула – шёлк послушно расправился, мелькнуло диковинным орнаментом, странными узорами, старинной вязью... – иероглифов? рун? Я не успела рассмотреть – она сняла со щеки невидимую пылинку, и платок снова уполз под платье...
Села напротив.
– Оделить временем? – да пожалуйста! – она потянулась к блюдечку своих часов и отломала кусочек. Положила передо мной... На цифре «четыре» показалось остриё секундной стрелки, стрелка дотикала до шестёрки и пропала.
– Кто вы?!
– Ирина... – она чуть помедлила и словно придумала, словно вспомнила, – Ирина Дмитриевна.
Подошел официант. Сдвинул всторону ломтик часов, поставил рюмку передо мной, перед ней – нацедил из графинчика... На столе появились капуста, салат.
– Что это?
– Маслята, сыр, авокадо, белое мясо – вам понравится,– без тени сомнения пояснил тот. Вернул на место обломок пожалованного мне времени, ушёл.
– Кто вы? – опять спросила я.
– Выпьем, – опять не ответила Ирина... Дмитриевна и подняла рюмку. Мне пришлось поднять тоже. – За любовь?
– Это – третий тост.
– Зачем терять время? – она глазами показала на свой подарок. Секундная стрелка на нём гнала перед собой махонькую серебристую капельку... Раз, два, три, четыре, пять, шесть... шарик сорвался, полетел, полетел, ударился о гладь реки, продавил её – побежали круги, исчез... Во впадинку со всех сторон хлынули воды, столкнулись, всплеснулись фонтанчиком и опали – побежали еще круги... успокоилось, но рядом упала ещё капелька, ещё – там, над рекой моросило.
Я выпила водку.
– Кто вы?! – потребовала ответа я.
– Я?... – удивилась та, что напротив, и закашлялась. Рыжие кудряшки её волос запрыгали, заплясали... она откашлялась, поспешно потянулась за капустой, пробормотала, – Как вы только её пьёте... – закусила, подняла на меня свои карие глазищи. – Я? Это неинтересно. Интересно: кто – ты?
– Я?! – изумилась я. Водка уже выпустила корешки, расцвела подсолнушком, и к нему тут же потянулись лучики.
– Ага, – она уже тоже грелась под тем же солнцем.– Вот, к примеру...
Рыжая посмотрела на свои искореженные часы, подцепила ноготком минутную стрелку и попыталась сдвинуть её назад, ноготь соскользнул, она прицелилась опять, теперь попала, меж губ у неё показался язычок, она прикусила его...
– Ой!... – отдёрнула руку. – Бьётся, – пожаловалась она, – как током... Интересно, а после третьей – получится? Наливай!
Вторая прошла у неё легче. Она раскраснелась, и веснушки на ее щеках словно подтаяли, но на плечах и открытой части груди... открытой... а...
– Размечталась! – оборвала меня Рыжая. Она возилась с часами. Но время билось и не поддавалось.
Салат действительно был ничего... Я закурила, Рыжая поморщилась, но ничего не сказала, только ойкнула, опять получив по рукам.
– Ах, ты так...
– Наливать?
– Не, некогда. Сейчас сеструха припрётся. А эта погань... Ну, не хочет по вашей науке – получит по-нашему.
Она ноготками сковырнула с часов 36-ую точку, бросила себе на ладонь, дунула. Пчела возмущённо завибрировала крыльями, взлетела и потащила свой мёд в улей...

– Знаешь, каждый раз, когда я вижу тебя – у меня гудит в ушах. Что это – подскакивает давление?
«Это яблоневый сад, Томушка», – не ответила я.
Мне сквозь белое изобилие слепило глаза солнце. Оно плескалось тенями, баловалось с приближающейся тучей и обещало радугу... Яблони, яблони, яблони… белое, белое, белое… – от неба до неба, от света до света, от взгляда и до взгляда.
– Знаешь, стоит прикоснуться к тебе – и я никакая. Что это – любовь?
«Это яблоневый сад, Томушка», – промолчала я. Ветер шевельнул распущенные волосы, коснулся груди, забрался под юбку и запутался в ветвях.
– А сладко-то как...
«Это яблоневый сад, Томушка...»
Где-то недалеко опять прогремело, а здесь... Здесь пчёлы ползали по моим цветам. Сейчас хлынет.
Нет – ветер. Как хлыстом по веткам – ветер. И посыпались, посыпались вниз лепестки, устилая белым траву, землю, шоссе, пустынный мост, теряясь белым на белой машине, без звука тая в тёмной бездне, где текла вода... Как рано темнеет в ноябре... Даже снегопад, затопив собой мир, не добавлял света. И только габаритные лампочки, мигая всеми аварийными огнями, подсвечивали нас.
– Убери руки.
– Холодно?
– Да от меня сейчас дым пойдёт... Убери руки!
Гроздь винограда. Губы сжимают виноградинку, и в ней плавится сок. Отпускают...
– Ну, Андрей...
Лоза переполнена гроздями, грозди не умещают ягоды, а в ягодах готова лопнуть кожа. Андрей протягивает руку... Лоза изгибается, наклоняется...
А снежинки летят, летят мимо моста в тёмную воду и без всплеска пропадают в ней.

– Вот это была ты?
«Яблоневый сад? Виноградная лоза? Я?»
– Я.
У той, что напротив, искривились тонкие губы, качнулись рубины подвесок, и поймала лунный луч платина тонкой диадемы.
«И почему я так не люблю блондинок?»
– И почему тебя так балует сестра? – пробормотала та. Она подняла графинчик, плеснула мне, себе. – Давай, не чокаясь.
Не дожидаясь ответа, она быстро, аккуратно, как воду, выпила водку и уставилась на меня.
– Пей! – глаза её плавились серой.
Я не осмелилась перечить – выпила. Как воду. С обломка моего времени поднялась последняя пчёлка... Пчела? Белая, не глядя, как смахивают пылинку с костюма, прихлопнула её, вытерла салфеткой ладонь, а на скатерти осталось грязное красноватое пятно.
Принесли кофе.
– Вам – с сахаром.
Она помешала ложечкой – звяк, звяк, звяк...
В моей чашке ложки не было. Я отпила – как воду.
Белая подняла мой кусок часов, пристроила к своему циферблату... секундная стрелка дошла до цифры «4» и, не задерживаясь, понеслась дальше...
– Разговора, кажется, не получается...

Звяк-звяк-звяк... Она отбросила ложечку, отставила чашку... Встала, оправила узкую юбку и пошла. С презрительной мордой подиумной суки – прямо по пятнам крови. Бандиты еле успевали освобождать ей путь. Бондя всё ещё сипел, он никак не хотел умирать. Она перешагнула через него. У дверей остановилась, оглянулась.
– Ствол! – захрипел Гнат.
Ему дали.
– Подтащите!
Булькающего Бондю за ноги подтянули к нему. Игнат из последних сил поднял пистолет и всю обойму всадил в дёргающееся тело друга. Уронил руки и потерял сознание – он умрёт в «скорой».

Белая улыбнулась мне:
– Ты?
Она сгребла с подоконника снег, слепила снежок и неуклюже, по-женски, прямой рукой бросила его в меня. В полёте снежок рассыпался, и загудели пчёлы. Но они никак не могли долететь до меня: одна за другой, тяжелыми каплями – срывались в тёмную воду...
«Не чокаясь...»
Я бросилась вперёд – сзади покатился стул – перехватила чуть ли не последнюю пчелу, зажала её в кулаке, и она ужалила меня. Ослепительная боль...

Ослепительный свет фар – Андрей, на своём Лэнд-Крузере гнал к моему дому.
Ослепительный свет фары – Тома, почти прижавшаяся к рулю своей «Хонды» –- она так и не решилась на «Харвей» – гнала к моему дому.
Они ослепили друг друга. Визг тормозов, её тело, вминающееся в его лобовое стекло...
Потом я, пытающаяся справиться с подушкой безопасности, потом я, пытающаяся набрать телефонный номер, потом я, оттаскивающая от машины оба тела, я, пытающаяся ладонями собрать их кровь и затолкать её обратно...
Последнее, что помню – это о чём-то спорящие сёстры.

– Мы закрываемся, вам вызвать такси?
Я подняла голову. Официант. Спала?!
– Вы так и не попробовали нашего жаркого, а 200 грамм водки на пустой желудок... Но... ведь уже нормально? Вы отдохнули?
Спала.
Нормально? Да. Вот только затекла рука, на которой лежала моя пьяная голова – кисть почти не чувствовалась. Другой рукой я подняла её, и она раскрылась...
... из ладони высыпались и раскатились по столу рубины. Крупные неограненные рубины.

– Да чё там нюхать, водярой разит за версту. Вот, понажираются, девок в тачку, и гуляй, деревня. Да живая, эта точно живая. В отключке просто.
Я подняла голову. Менты. Потеряла сознание?
– Всё, вставай. Отобнималась. Вон врачи катят, – теперь и я услышала сирену. – И бижутерию свою подбери, а то вдруг пожалеешь потом о стёклышках.
Вся ладонь у меня была в крови...
... а под ней накапалось и расплескалось. По земле раскатились рубины. Крупные неограненные рубины.

– Аля... Ну, Аля... Да что ты как мёртвая!..
Умерла? Я подняла голову... Моя квартира, моя постель и... и она, она, она! Наташа.
Господи, как же давно я не плакала!
Через час Наташа качнула головой и всё-таки спросила:
– У тебя теперь драгоценности валяются даже на полу?
Я посмотрела. На ковер кто-то бросил камни... кто-то, когда-то, зачем-то...
...и они раскатились. Крупные неограненные рубины.
 
Люблю это мгновение: ещё секунда, ещё одно биение сердца, последняя капелька из клепсидры – и... и вот: свет вокруг меня убывает, зато вспыхивает другой – из-за всех зеркал, и они становятся прозрачными стёклами – окнами лож, а моя огромная примерочная – уютной сценой. Или это называется ареной? Нет же ни занавеса, ни задника, ни рва, ни оркестра, только стёкла – всюду. Или всё-таки – подиумом? Ведь я не читаю монологов и не жонглирую факелами – только примеряю платья, только любуюсь украшениями... и смотрюсь в зеркала.
Я подняла голову. Театр? Люди в ложах встают, аплодируют... Спускаются ко мне, целуют руки... А те, в чьих глазах бились мои взоры, пытаются удержаться и не купить драгоценности, сиявшие на мне. Или даже не пытаются... И сейчас какой-нибудь новичок попробует назначить свидание, а кто-то из старожилов подарит камушек...
– Спасибо. Вы удивительны.
Мужчина, говоривший это был красив – высок и статен, но я смотрела на его женщину. На темно-зелёный шёлк её платья, на томительно-каштановые волосы, смотрелась в беспощадно-светлые, с болотным отсветом глаза, на карее пятнышко в левом зрачке.
А он продолжал говорить:
– Вам должны дарить звёзды, целовать ноги и носить на руках.
Я послушно потупилась.
– Дарят, целуют, носят, – перевела Ирина Дмитриевна.– Дерутся, сходят с ума, убивают, – равнодушно добавила она.
Я подняла голову. Было сумеречно, чуть пахло табаком, и невидимо наигрывал на фортепьяно одинокий музыкант. Иллюзия покоя, уюта, тепла. Наверное, уже поздно: посетителей в кафушке почти не осталось. А они сидели напротив и пили кофе. И на столике лежала чайная роза.
– А еще, – она мечтательно вздохнула, – пишут романы, стихи, рисуют картины, танцуют...
– Да, с этим, Ирушка, тебе не повезло, – рассмеялся он, обнял её, скользнул губами по щеке.
Ирушка не спешила высвобождаться.
Сколько ей? 38?54? Она нежилась, нежилась в объятиях мужа.
– Ты не понял... – наконец, решилась она, и из её рукава зазмеился платок.
– Отшлёпаю, – предупредил он.
– Ну, пожалуйста, ну, пока она рядом, ну, можно? Это будет лучший сон в моей жизни!
Он заколебался...
– А в моей? – решилась я.
Решился и он:
– А в моей?
Она расправила Шелковый Плат Снов и чуть театрально взмахнула...
Ничего не произошло...
– Ах да, велели передать, – спохватился он и сыпанул на стол камни....
...и они раскатились. Крупные неограненные рубины.
– Ах да, – улыбнулась и она, – и мне велели...
Она отломила бутон розы и опустила его в чашу – рядом с моим берёзовым листком. Нежное с ярким.
Я подняла голову...
...Кафе приняло меня.

Эпилог.
Мои брошенные любимые выжили: кажется, Андрей успел чуть отвернуть, удар пришелся по касательной, шлем на Томе был, переломом отделалась она, синяком и порезами – он. Вскоре они поженились.
Наташа, оказывается, уже давным-давно развелась и недавно переехала ко мне.
Ни про какую «Ирину Дмитриевну» никто ничего не знает.
Рубины... Что же мне с ними делать... Может, ожерелье?
...а роза не вянет.