Кровавое убийство ни в чём не повинной старушенции

 Ни фига себе ни в чем не повинной! Она все время сидит
на скамейке у нашего подъезда и смотрит. Не спит, не
дремлет, заметьте, а именно смотрит. Хоть бы что ли
вязала... Хрен.
 Вот и сегодня: я иду, а она смотрит. Да еще подло так,
будто бы сказать хочет: знаю, все знаю. Однако, не говорит.
И ведь действительно - знает. Потому и смотрит, что знает.
Она про всех все знает. Знает, потому что все время сидит на
скамейке у нашего подъезда и смотрит.
 - Здравствуйте, Виолетта Марковна,- говорю я ей
язвительно.- Как поживаете? Не зябко в такую пору целый
день на скамейке сидеть?
 Но старуха молчит. Она всегда молча смотрит. Молча и
нагло. Нет, я не против, нравится - смотри, но зачем же при
этом молчать? Мы ее все ненавидим.
 Однако сегодня я не отстаю:
 - Поживаете-то вы, Виолетта Марковна, как? А? Может, в
такую пору сидеть на скамейке-то целый день зябко?
 Молчит проклятая старуха. Ладно...
 Дома я достал молоток и пошел "мочить" бабку.
 Для начала я заманил ее в подъезд. Как? А вот так.
Вышел и сказал:
 - Виолетта Марковна, там Роза Ефремовна себе новую
шубу купила. Вам старая на халяву не нужна? А то я возьму...
 Бабка не дослушала и понеслась в подъезд. Шубу мерять.
Тут-то и захлопнулся капкан.
 Как она хотела жить!..
 Понимаю.
 Не понимаю другого. За какой такой шубой побежала в
подъезд эта старая перечница? У Розы Ефремовны никакой шубы
сроду не было. И еще: откуда в пожилых людях столько крови?
 Перед смертью старуха прохрипела: "Пенсия-то моя..."
Но что она хотела этим сказать, я не понял. Я бы мог,
конечно, надругаться над телом, вырезать у бабки на груди
слово "месть" и т.д., но такой бодягой я не занимаюсь.
 Что касаемо милиции, то, во-первых, я не такой лох,
как Родион Раскольников. А во-вторых, я не такой лох, как
эта бабка. Все.