Безодиноко гонит немая луна...

Безодиноко гонит немая луна
Барашком блудливых овец, и
Пахнет душистью зеленая стена
Грудных фонтанирующих специй.
Вульгарно ложится изнеженный стан
В тесную жесткость довольного стула,
А я наливаю чего-то в стакан
И скромность очкастую
Безобидную
Мою
Дыханьем бежавшего вечера сдуло.

Лая, смеется, кривится обгубленный рот,
На лицо размытое поднимая пальцы.
И если мой крик подлюбовный вдруг не умрет,
К ногам снегами признаний он свалится.

А вы, распушенная словно под феном
Стеклянных, зрачковых глаз моих,
Полудвиженьем бровей полупризренным,
Киваете луною, роняющей штрих.

И стул, пораженный, так нагло косится
И лыбится, дразня колыбелью ресниц.
О, если там есть единичная ваша ресница,
То мне есть отрада рванувшего ниц.

Постойте! Прозренья глотнув алкогольного,
Я телеграфирую из мозга в сердце:
– Не бывает у лика луны нежнобольного
На ресницах лилового перца.

Но опять, застывая, как воск на
Погашенной свечке ваших улыбок,
Я зубами своими карябаю десна,
Размягченные щеткой ошибок.

Изливается холодом треснутый зал,
Уговаривает меня простотою сверкнуть.
А я только джунгли слогов рассказал,
Грубостебельных трав романтичную муть.

Я муссоном московского моря зимы
Выливаюсь, стекая ручьями с ваших щек.
Вижу ноги. Они элегантны и стройно прямы,
Эти ноги – моих вод окровавленный сток.

Только вытекнув последнею каплей лиризма,
Ошпаренный сигаретной затяжкой,
Я напомню вам ваз оголенную призму,
Улыбнусь и закачаюсь ромашкой.

А небо концентрированно насиропится
И войлоком завесит звездное лунье,
Она (уже не вы) прощально заторопится,
Подставляя лицо для одного поцелуя.
Изрыдаюсь тогда замусолено чуть,
Обреву переулки глухие рваным стоном
И, застегнув на ребра большущую грудь,
Вздохну успокоено и облегченно.

Приглажу всклобученный бледной луной
Кусочек поэта разбуженной памяти.
Я, знаете, стал безнадежно больной.
Я вами болею. Знаете?