Декабрь-январь. Left-рай

Бутерброды падают маслом вниз.
Этот упал спиной.
Время гаркнуло: Становись!
Взвод, отбой!

Смерти взрыв ударной волной
снял разговорный гул.
Холод почувствовав за спиной,
разом проспект сглотнул.

И – ничего. Разом все двинули,
как по команде «Марш!».
И убегают, двоясь витринами.
Уличный серый фарш.

А мужик все лежит в прострации,
эйфорией наполнен взор.
И, желтея, плакат регистрации
приглашает зайти во двор.


* * * * * * * * * *

Город мне представляется ртом
с множеством желтых зубов
с налетом рекламы,
с протезами кранов
и бреккет-системой мостов.

В ровной зубной эмали проспекта
рвут гнилой коренной,
прикус ломая,
язык искривляя,
брызгая в дыры слюной.

Вверх вырастают клыки-новостройки.
В них же – никто не живет.
В центре – пульпит
бутиками развит
и грязь подворотен гниет.

Десна кровоточит модным словечком,
типа «Даешь реставрацию!».
Старые пломбы -
дворцов катакомбы -
в надеждах на реинкарнацию.

Церкви, соборы вздыхают свободней:
ждет их всего лишь чистка
руками абхазцев,
азербайджанцев;
и объектив интуриста.
В развалинах город, как после обстрела.
Я «за», но не так же грубо!
И дикцию нашу,
теперь уже Rash'у, -
спасает язык только чудом.

* * * * * * * * * *

Я наверно хотел бы стать
статуей на проспекте.
Не говорить – молчать,
ногу согнув в коленке,

руку в локте, допустим,
держа щит или меч,
выражение грусти,
сутулость плеч;

или стоять налегке.
Главное – тротуар,
люди, собачье «кхе»,
нашедшей во мне писуар:

пусть буду желт я снизу!
Сверху – сер!
Голубь, слетев с карниза,
пусть на плечо мне сел!

Главное, это стоять.
Слиться с архитектурой,
чтоб никому не мешать,
не громыхать фигурой.

Просто – тихо стоять.
Стоять и смотреть, и слушать,
как жизнь то вперед, то вспять
течет предо мной по лужам.

Видеть и наблюдать
лица людей, глаза их,
сонных, уставших спать,
синих, безвольных, карих,

маленьких, и бездомных,
детских, безмозгло-томных,
красных, и с синяками,
черными за очками.

Из общего гула брать
фразы, ловить их тон,
ухо свое напрягать
в космосе городском...
Но не дано. В остатке –
музыка, плеер, шаг.
Желанию даю взятку –
чаще хожу в кабак.

* * * * * * * * *


Дай мне ковригу лести,
раз умирать, то вместе.
В полночь, обняв друг друга,
врать мы, жалея, будем.

«Солнце, спокойной ночи», -
«Сладких снов тебе, милый».
Нежно посмотрим в очи
и поцелуй будет длинный.

Апофеоз романа!
Только зачем же кровь
так разбавлять обманом?
Постна тогда любовь.

Все мы пьем пресную воду,
кровь же солёна на вкус.
Давай, сочиню нам Оду,
сниму с себя тяжкий груз.

* * * * * * * * * *

Упал в снег? Поднимись!
Снег не стряхивай, он растает.
Оттиску своему улыбнись
и заплачь. Заплачь – полегчает.

Ты увидел ее в метро.
Не посмел подойти, не решился.
Ты последняя тварь, никто!
Что же теперь на себя материшься?

Раз к тебе ее прилепился взгляд,
не отряхивай, сам растает.
А слеза превратится в град.
На морозе собака лает.

Пострадай, пострадай, повой.
Ты же любишь собой любоваться.
Иль прикинуться днем совой,
чтоб в дороге не разбираться.

Чтоб ответственность не нести
за тепло своих ног и рук,
чтобы сердце свое спасти
от возможных с тобой разлук.

Страх лентяя в тоску вгоняет,
да и сам страх ленив порой.
От лентяя собой воняет,
а от страха земной корой.

Эти запахи чем-то схожи
до ли с будущим, то ли с прошлым.
Это вонь страдающей кожи
инфантилизмом пошлым.

Не отряхивай страх – не растает.
Кожу – эх! - да не сбросить с плеча.
Под ногтями любовь застывает, -
ты сорвался с нее вчера.

* * * * * * * * *
Она мне, видимо, нравится,
я ей, видимо, тоже.
Мы идем, килограммами
впаиваясь в тонны прохожих.

Полубоги закрылись масками
безвозмездной и легкой дружбы.
Портретист их залился красками
и желает уйти со службы.

* * * * * * * * * *

Метроном каблуков по асфальту,
чей брезент весь в осенних лужах.
Я проваливаюсь в эти пятна.
Аномалия давит душу.

На дворе январь, ноль-седьмого,
а все – не забыта куртка.
ностальгия по белому морю.
Или просто по белому звуку?

Или прямо – по белому цвету.
Словно тюбик закончился с краской.
Есть немного в палитре у ветра
и немного на пальцах, в остатке.

Город смотрит в свое отраженье,
а Нева лишь разводит руками,
дескать, в том же и я положеньи,
не кричи на меня куполами.


А в последних – смиренные люди
в разведенные смотрят объятья,
закрывая свои в рукоблудье.
И нас всех осеняет – проклятье.

Парадокс. Вспоминаем бога
только там, где он якобы нужен.
Где он должен спасти от гроба,
или просто – когда простужен.

Или ночью. Когда за стенкой
надрывает младенец глотку,
шепчешь «Боже!» в свои коленки
и мечтаешь заткнуть коляску.

А потом кто невидимый словно
вдруг срывает с тебя одеяло.
Ты лежишь на кровати безмолвно
и твой взгляд к потолку припаяло.

Так и город уставился в небо.
Тихо давится мимикой улиц,
улыбаясь нелепо, несмело...
А газеты забыли про куриц, -

новый год, Рождество на подходе!..
Телевизор крутит баранку...
Может все, тишина на пороге?
И не надо платить за буханку?..

Где бы ни был ты, снег, приди!
Да укрой одеялом город!
Дай ему отдохнуть, утоли
его страшный бессонный голод.

Голод в ужас переходящий!
Грязь закрой, да сугроб раскинь!
Чтобы мягкий стал шаг, хрустящий,
чтобы стало светло. Аминь.

* * * * * * * * * *

Половина ночи. Я опять
не знаю, зачем я нужен.
Сорваться! - Куда бежать?
от себя не сбежишь к тому же.

Убегая, бежишь туда же.
Это «тоже» такое ж, как прежде.
И тебя уличив однажды,
Правда приходит все реже.

* * * * * * * *

Туман покрывает
 рождественской ватой
 город-герой Ленинград.
Иду, прижимаясь
 щекою покатой
 к чему-то – так.

На смену огням приходит туман.
На смену кострам – день.
Туман, исчезая, открыл обман,
а суть всех обманов – тень.

Город играет
 в судьбу с народом,
 город смеется над ним.
Кого-то карает,
 кого-то находит
 друг твой, туман, - Арлекин.

На смену узлам приходит Баян
и тянет по струнам – гимн.
Одно за другим, стал трезвым, был – пьян.
На смену Пьеро – Арлекин.

* * * * * * * * * *

Тот, кто хоть раз тебя видел -
уже забыл.
Ибо взгляд блуждающ.
Потому что мысли -
всего лишь гладь
озера. И в этой ряби
дробиться солнце.
Так и ты дробишься, идя по улице,
в сотнях других зрачков.
Озеро не помнит солнца
и солнцу наплевать в ответ.
Не есть ли это истинно-природно?
Закономерность сути всех вещей?
Чего ж тогда мы ищем состраданье,
сочувствие и лесть в чужих глазах?
Страх пред собою, и любовь, и зависть...
Чего мы ищем у других в глазах,
когда ни солнце, ни луна не спорят
о местности, где будут выступать
между собой? Иль кто когда устроит
из туч небесных белую кровать?
Чего же мы, найдя свою зарю,
решаем у кого-то что-то красть
и доедаем, не доев свою,
другими недоеденную часть?
Встаем изо стола, сметая крошки
подстриженными пальцами руки
с лицом – довольной от себя же поварешки,
когда она зачерпывает щи.

* * * * * * * * * *

Каждой клеточкой своей
ощущаешь одинокость.
Одинокость – звучит, как дикость,
как оторванность от цивилизации,
что есть заброшенность в самого себя,
либо наоборот.
Одинокость – пустой космодром,
ничего не взлетает и не садится. Дверь
в тихом пространстве моем
неподвижна, как зверь.
Я ощущаю всего себя:
ноги стоят на полу,
они согнуты, я сижу,
склоняюсь в пояснице,
навалившись руками на стол,
будто еду в колеснице.
Глаза от бумаги
в сантиметрах пятнадцати.
И только правая рука, точнее – пальцы,
стремятся ручкою к листу прижаться.
И взгляд передвигается направо.
Потом налево. Я дышу.
И слышу все,
но ничего не слышу.