У Анны...

И достоверно растворяешься в годах,
Немного. Здесь у Анны на Литейном.
Вот дом её – фонтанный особняк,
Несущий крылья её белых вдохновений.

Вот серость крыш – полустекло, полубетон,
Черепица тусклоцветного пошива,
Но Анна в них – я к Анне на поклон
Несу Фонтанки прошлого отливы

И переливы солнечных зайчат.
Да, Анна помнит – в рябь они мелькали.
Я, Анна, Чайный домик, Летний сад,
Тебе лик Питера – взамен всех регалий

Несу как несомненные трофеи –
Медяк рук Пушкина, петровского коня.
Влачу. Ты в дом фонтанный двери
Вскрываешь тихо, запустить меня.

И руку пожимаешь мне перчаткой,
Заснятой только с правой руки.
А я нелепо мучаюсь догадкой:
Всегда ли твой дом был праздничным таким,

Всегда ли ты сухощаво улыбалась,
Всегда ли нос горбинкой выступал,
А может, просто ты в веках такой осталась –
И непокорен торс и худощав.

Сегодня августовским пасмурным обедом
Ты, Анна, разливаешь чай,
Попутно сочиняя разогретым
И лёгким сердцем зарифмованный букварь.

Спасибо, я согрелась тоже,
А буквари из золотистых рифм
И слов твоих – мне судьбы переложат,
Мне скажут главное – дыханием одним.

Мне станет ясным ямб, понятнее хорея.
Мне нос с горбинкой твой напомнит скромный путь,
Когда ты плача, радуясь, немея,
Так не хотела от строфы передохнуть.

Когда от лиры трепетали пальцы –
А на запястьях жилы напоказ,
Когда словцом ты не боялась браться
За той эпохи несуразный фарс.

Когда «Звезда» и «Ленинград» рапортовали,
Что ты не поэтесса – буржуазный хлам,
Тогда, наверное, уже, смеясь, звучали
Картинки «Реквиема» – память матерям,

Терявших сыновей по зауральским тюрьмам,
Боль Реквиема – в память всех врагов,
Оплеванных и изгнанных огульно
По лагерям сибирских городов.

И дверь скрипит во флигеле кухонном,
А шаль твоя у сундука легла,
Оставив Шереметьевскому дому
Твоих плечей и профиля дела,

Твоих созвучных этим древним стенам
Стихов разгул, что в воздухе висит.
И слушаю я голосом блаженным
Девиз: «Господь, он всё хранит».

…И незаметно растворяешься в начале
Двадцатого – как в чаше серебра,
Мне поэтесса открывает в белой шали
Дверь шереметьевского южного крыла.

И снова нос с горбинкой, жилистые руки,
Чуть гордая осанка, долгий вгляд.
Я оглянусь – в фонтанном доме духи
Серебряных столь непростых декад.