Летаю

Пропеллером вертолетов
спускаюсь – любуюсь землей.
На головы всяких народов
врываюсь мертвой петлей.

Спускаюсь зонтиком
желтых укропов
на римские портики
к ножкам Европы.
Слетаю осенним пушком одуванов
в пределы Старой Земли.
Слетаю пером и облаком рваным
под страсбургские фонари.

И воздух нагрет,
и балуны поддуты –
слетаю – а нет –
на лысину чью-то.

По ней стучу башмачком –
Cavolo сходит оттуда
жидким словесным ручьем.

Землянюсь под Пизу –
под 40 уклон.
Простите, пизане, – сегодня без визы
шенгенской, через кардон.

Спускаюсь холстом своих парашютов
под вечно сияющий Лувр –
останок монархии гнутой.
Но прежде, в любви присягнув

старушечке Елизавете –
царице из королев.
Ее башмачок мой верно отметил,
на шевелюру слетев.

Как важен мне символ абсолютизма,
традиции фантик цветной:
врываюсь нежданно я вниз на
Лондон и на Бристоль.

Ах, Темзочка, милая, ты не по плану,
но под мостом пролечу,
теряясь в размытых туманах,
здороваясь с Беном и чу…

Часы выбивают десятку –
пора мне под Петербург
у Пулково делать посадку.
Слетаю дождинкой-плюх
на взлетно-отлетные трассы –
я северный питерский дождь,
дождь чернобровый, дождь черновласый.
Ты, Питер, посадку даешь?


Cavolo – итал. грубое «ничего себе!»