Старушка

Весна двухтысячного года.
В столичном центре как всегда
на фоне серой непогоды царит цветная суета,
не устаёт усердно падать на город  мокрый, липкий  снег,
и москвичи ругают слякоть, вступая хмуро в новый век,
в быт, состоящий из контрастов, где за фасадом из витрин,
богемных лиц, дорожек красных, нарядов и крутых машин,
туман, в котором признавая лишь дел своих неясный свет,
они спешат, не замечая старушки серый силуэт,
а та, как копия с картинки: в пальтишке древнем и с клюкой,
горбата чуть, лицо в морщинках, ну а в глазах - живая боль,
стоит у перекрёстка зданий в сторонке от "больших" дверей....

Она не просит подаяний, так не дано «сломаться» ей.
Ей память нерушимым стержнем не даст упасть в позорный мрак,
всегда напомнив, как повержен когда-то был жестокий враг,
как слёзы счастья не скрывая, в Берлине, мелом на стене
она писала: «Я – живая! Мы победили! Смерть войне!»,
как промелькнут года в заботах и в думах о стране родной,
как сверху будто скажет кто-то: "Пора, наверно, на покой",
и как её бездушно бросит власть в одиночку погибать...

Она не милостыню просит, она не хочет умирать.
Ну а кругом в проблемах вечных проходят люди взад - вперёд,
но иногда мелькнёт беспечный, простой, гуляющий народ
(из тех людей, кто праздно бродит, не торопясь в своих делах),
и к ним она тогда подходит, и скромно тронув за рукав
тихонько молвит: «Помогите дожить до завтрашнего дня.
За сколько сможете, купите вы пачку лезвий у меня.
Вот, посмотрите: выпускались ещё в советские года.
От мужа моего остались…», и тяжело вздохнув, она
карман пальтишка раскрывает и пачку лезвий достаёт.

И головы пред ней склоняет "простой, гуляющий народ".