Плацкарта

В плацкартном неприкаянном вагоне
на верхней полке рядом с туалетом
я изучала жизнь – односторонне.
Хотя совсем не думала об этом.

В купе катили лохи и каталы,
завгары, гастролёры, офицеры;
в СВ – цеховики и генералы.
Но мне до фени были эти сферы.

Всё было вообще тогда до фени,
ни шум мне не мешал, ни блики света.
Я кайфовала в праздности и лени
на верхней полке возле туалета.

За окончанье сессии бессонной
ночь прокутив, полдня я собиралась –
и к вечеру на шконочке вагонной,
как в сладкой колыбельке, колыхалась.

И проспала до самого Урала,
не смяв ни простыни, ни одеяла.
Наверное, я много потеряла.
Но ёлы-палы, я ж ещё не знала,

что изучаю, пусть односторонне,
здесь жизнь. Я и не думала о жизни.
Мне были страсти в Лувре и Вероне
понятней копошения в отчизне.

Очнувшись, я пила то чай, то воду,
жевала бутерброды и печенье.
А пьяный дембель шастал по проходу
в кошмарно непристойном облаченье,

но – в голубом заломленном берете,
как будто бы приклеенном к макушке.
Орали и бесились чьи-то дети,
сморкались и шушукались старушки.

Студентик ММСИ свою ветровку
набрасывал мне в тамбуре на плечи;
смеясь, родному ВУЗу расшифровку
давал: «Мы Можем Сильно Искалечить».

Он ехал на каникулы, не сдавши
хвостов. Но был с собой и миром в мире.
…А поезд всё катил нас дальше, дальше,
всё дальше по России, по Сибири…

Тайга сменялась долгими полями,
гудел металл мостов через распадки,
а станции маячили огнями –
и проводы сходящих были кратки.

Ночные разговоры были долги,
дневные сны – как радуги свеченье.
Сиделец нам показывал наколки
и пояснял их тайное значенье.

Уж дембель протрезвел, и став домашним,
совал нам свой альбом и фотки Светки.
А за окном – всё выгоны да пашни,
разбитые на шахматные клетки;

потом опять тайга зелёным валом
сквозь дыма тепловозного ошмётки…
Напротив, вход завесив одеялом,
две тётеньки сушили папильотки.

Бабулька предлагала карамельку,
молодки уточняли, как рожали,
а мужики, укушанные в стельку,
симпосион под кильку продолжали.

Вот так мы в тесноте, да не в обиде
катили по Сибири, по России.
Проводники косые в сносном виде
поддерживали быт, но не форсили.

Их звали – дядя Паша, тётя Люда,
к них была любовь в своём начале.
Ротации подопытного люда
они в упор почти не замечали.

А люди то садились, то сходили.
Исчез эксперт по лагерной наколке.
Постель измялась в хлам, и слоем пыли
покрылся мой рюкзак на третьей полке.

Я и сама грязна была, как чушка,
вся пропиталась запахом вагонным.
Сошли уже и дембель, и старушка
с религиозно-сталинским уклоном.

Потом и тот студентик-стоматолог
с перрона, под вагон швырнув окурок,
в окно мне прокричал: «Держись, геолог!»,
а я ему, шутя: «Учись, придурок!»

Он всё махал рукой, светил улыбкой,
маячил мне, пока хватало взгляда…
Он не был ни находкой, ни ошибкой,
а просто был попутчиком что надо.

Но без него я как-то заскучала,
домучивая время по минутам, –
я ж ехала от самого начала
на практику некратеньким маршрутом.

Конца путей ждала уже, как чуда,
а поезд всё тащился еле-еле…
Но наконец сказала тётя Люда:
«А ну, сдаём стаканы и постели!»

Прощайте все, сведённые в вагоне!
Я вышла на перрон. Меня качало.
…Так изучалась жизнь – односторонне.
А жизнь меня по встречке изучала.